Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

Перестройка

С нетерпением ждем премьеры спектакля "Горбачев" в московском Театре наций.

С нетерпением ждем премьеры спектакля "Горбачев" в московском Театре наций.

Фрагмент спектакля читают Евгений Миронов и Чулпан Хаматова:

https://youtu.be/lbBEJi92CPA






==========================

Приглашаю всех в группы
«Эпоха освободительной Перестройки М.С. Горбачева»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

==============


Перестройка

Телеспектакль «Тевье-молочник» ( 1985 ).

15 июля 1985 года состоялась премьера двухсерийного телеспектакля «Тевье-молочник» ( режиссёр Сергей Евлахишвили ) по одноимённому циклу рассказов Шолом-Алейхема.

В ролях: Михаил Ульянов, Галина Волчек, Сергей Маковецкий,
Юрий Васильев, Юрий Катин-Ярцев, Вера Сотникова, Ольга Чиповская,
Ольга Тарасова, Марина Сахарова, Елена Тонунц, Владимир Симонов, Александр Котов,
Борис Иванов, Олег Милявский, Евгений Федоров, Георгий Мельский, Лейла Ашрафова,
Альберт Буров, Михаил Дадыко, Екатерина Образцова.


Какое-то время спустя наш режиссёр С.Евлахишвили, воспитанный шестидесятыми годами, решил экранизировать… «Тевье-молочника» Шолом-Алейхема. На главную роль он пригласил М.Ульянова. Но не тут-то было! Реакция начальства на идею вызвала у нас шок… На неё наложили запрет. Почему? В произведении ведь нет ничего антисоветского… с наивным видом удивлялись мы… Конечно, мы все понимали. Всё дело было в пятом пункте! Тут даже мои пробивные способности были бессильны. Тем более, что и у меня, как отмечали кадровики, была почему-то… нетипично русская фамилия… В дело вмешался Михаил Александрович Ульянов. Благодаря его авторитету, его общению с сильными мира сего нам разрешили работать. С.Евлахишвили поставил хороший телевизионный спектакль, который вышел в эфир, несмотря ни на что.

— Е. Гальперина в статье «Шестидесятые годы прошлого века. Я всё время ищу себя в том символическом времени»

==================

Я взялся за эту роль по той простой причине, что мне бесконечно нравится материал. Это великая роль мудрого человека, который постигает жизнь во всех её трудностях, но, тем не менее, признает её и восхищается жизнью и благодарит господа бога. Не важно, в действительности француз, англичанин, еврей, удмурт или кто-либо другой. ЧЕЛОВЕК со всеми его прелестями, горестями, слабостями и силою. И вот про это спектакль был сделан Сергеем на телевидении.

— Михаил Ульянов в документальном фильме «Сергей Евлахишвили на ТВ» на телеканале «Культура».


==============

Работая над спектаклем, наш коллектив, конечно же советовался со знающими людьми по поводу разных подробностей, касающихся быта и этнографии, однако мы не ограничивали себя национальным колоритом, не сводили показ еврейской жизни к копированию жанровых сцен, отказались мы также от соблазнительного подшучивания и хохмачества, как иногда некоторые представляют себе шаржированный еврейский анекдот…

— Михаил Ульянов в интервью журналу «Советиш геймланд».

=================

Интересный факт:

День премьеры телеспектакля на телевидении совпал с захоронением праха Анастасии Павловны Потоцкой-Михоэлс согласно её завещанию в могилу своего мужа, Соломона Михайловича. По воспоминаниям очевидцев, Лев Напельбаум у могилы произнёс: «Я не видел Михоэлса в роли Лира, но Тевье он сыграл гениально». На что некий посторонний спросил: «Ваше это мероприятие посвящено сегодняшнему показу по телевидению „Тевье-молочника“?»


=========================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

===================


























Перестройка

Спектакль «Поминальная молитва»

4 октября 1989 года - в московском театре Ленком - состоялась премьера спектакля "Поминальная молитва".

В незамысловатом сюжете кроется глубинный и трагический смысл - рассказ о судьбе евреев в царской России, по жизни которых кровавым колесом прокатились погромы 1905 года. В то же время в спектакле затрагиваются темы, близкие людям всех национальностей: счастье, любовь, поиск Бога и своего места в этом мире.

В роли Тевье-молочника Евгений Леонов сыграл свой последний спектакль.

Автор пьесы «Поминальная молитва» Григорий Горин создал ее на основе классической прозы Шолома-Алейхема. Шолом – Алейхем – псевдоним еврейского писателя и драматурга, одного из основоположников современной художественной литературы на идише.

«Шолом – Алейхем!» (в переводе «Мир Вам!») – приветствие, которым люди во все века обменивались при встрече.

«Поминальная молитва» — четвёртая из шести пьес, созданных Григорием Гориным на основе классической прозы. Создавалась специально для постановки в московском театре им. Ленинского комсомола и была завершена в 1989 году.

Работая над ролью, Евгений Леонов умышленно отошёл от «еврейских шаблонов», интонаций, предлагая на суд зрителя «человека, которого раздолбала жизнь, распяла, уничтожила».

На ряд ролей были утверждены по несколько актёров. Так, роль молочника Тевье кроме Евгения Леонова играл Владимир Стеклов, пришедший в театр в 1989 году. Попеременно с Александром Абдуловым роль Менахема-Мендла играл Виктор Раков. Небольшую роль Берты, старушки-матери Менахема, специально практически бессловесно написанную для 85-летней Татьяны Пельтцер, играли и другие легенды театра — Вера Орлова, Елена Фадеева (в телеверсии). Однако появление правки в горинском тексте связано именно с Татьяной Ивановной, которая вместо реплики «Редкое имя» произнесла «Редкая фамилия!». Эффект от замены был настолько силён, что фраза прочно вошла в спектакль.
Ошеломительный успех спектакля привлекал к нему внимание далеко за пределами Москвы. Возможность прикоснуться к постановке получили телезрители благодаря снятой телеверсии 1993 года (творческое объединение «Артель» по заказу телеканала «РТР», режиссёр телеверсии — Виктор Безега).









=========================

На понятном всем языке.

Наталья Крымова.
Журнал "Огонёк", №15 - апрель 1990 года.

С театром у нас плохо. Штампом стало утверждать это. Но ведь действительно плохо. Пьес, которые выразили бы состояние сегодняшнего человека, почти нет. Возможно, мы стали плохими зрителями — нервными, раздражительными. Перегруженные нелегкой информацией и тяжестью повседневных забот, чего мы ждем от театра — еще больших потрясений? Объяснения реальности, в которой так трудно разобраться? Отражения политической борьбы? Успокоения? Развлечения, наконец?

Жаль, но большинство спектаклей последних лет толком не удовлетворяет ни одну из этих потребностей.
Бывают, однако, и исключения. Они становятся событием, иногда — сенсацией. Ряд недавних постановок М. Захарова в Театре имени Ленинского комсомола — и «Диктатура совести», и «Мудрец» содержали в себе умный политический расчет, стали явлением общественно-политической жизни. Но вот новый спектакль — по Шолом-Алейхему. «Поминальная молитва» — совсем другой.

Однажды Михоэлс передал свой разговор со Станиславским. Они встретились в санатории в 1937 году, когда Станиславский был уже стар и болен, но все еще продолжал размышлять о природе творчества.

Он вдруг спросил Михоэлса: «Как вы думаете, с чего начинается полет птицы?" «Эмпирически рассуждающий человек, как я (вспоминает Михоэлс), ответил, что птица сначала расправляет крылья». «Ничего подобного (сказал Станиславский), птице для полета прежде всего необходимо свободное дыхание, птица набирает воздух в грудную клетку, становится гордой и начинает летать».

«Поминальная молитва» спектакль, поставленный с тем свободным дыханием, которое птице нужно для полета, а искусству - для существования. Поставленный не в еврейском театре, а в русском, сыгранный русскими актерами, спектакль этот заставляет вспомнить прежде всего о той «всемир­ной отзывчивости», которая в идеаль­ном виде присуща была гению Пушкина, но с давних времен являлась одной из важных примет всей русской культуры. Эту отзывчивость и калечили, и поро­чили, и затаптывали, а она сохраняла себя Бог знает в каких глубинах духов­ ной жизни народа и вот проявилась еще раз.

И напомнила, кстати, что та психологическая школа, которую называют мхатовской, тоже может проявиться са­мым удивительным образом в неожи­данном месте, где ее специально никто не декларировал.

...Зрители еще не разместились в зале, не затихли, когда из правой кулисы появился — бочком, будто стес­няясь, — человек, которого нельзя не узнать. Это Евгений Леонов. Мешкова­тая фигура, которую джинсовый ко­стюм не делает более спортивной, ка­кая-то домашняя ковбоечка, руки в карманах, голова втянута в плечи. Меньше всего он похож на персонажей Шолом-Алейхема. Постоял с полмину­ты. Глядя в зал, и, кажется, успел встретиться взглядом с каждым из при­шедших. (Это особое свойство акте­ра — видеть зрителей, когда стоишь в луче света. Тех, кто не видит, сразу отличаешь, с ними неловко встречаться глазами) Ничего не играя. Леонов заго­ворил обычным своим негромким, до­ машним голосом, но явно волнуясь.

Он сказал зрителям что писатель Шолом-Алейхем умер в 1916 году и оставил завещание в котором напи­сано. Тут Леонов нащупал в кармане очки, вытащил их. Из другого кармана достал сложенный вчетверо лист бума­ги. расправил его и стал читать:

«На моей могиле в каждую годов­щину моей смерти пусть оставшийся мой единственный сын, а также мои зятья, если пожелают, читают по мне поминальную молитву. А если читать молитву у них не будет особого жела­ния, либо время не позволит, либо это будет против их религиозных убежде­ний, то они могут ограничиться тем, что будут собираться вместе с моими до­черьми, внуками и просто добрыми дру­зьями и будут читать это мое завеща­ние, а также выберут какой-нибудь из моих самых веселых рассказов и прочитают вслух на любом понятном им языке И пусть мое имя будет помянуто лучше со смехом, нежели вообще не помянуто».

Никакой торжественности не было в этом чтении. Актер делал паузы, ко­гда не хватало воздуха, переводил ды­хание и продолжал читать. Потом при­крепил листок на ближайшую боковую кулису и побрел на середину сцены, на ходу размышляя о том, что театр все же не храм, а театр, но жизнь сейчас такая, что в пору и тут, в театре, ска­зать: помоги нам, Господи!

От лица Тевье-молочника он загово­рил только тогда, когда осмотрел все пространство сцены и показал: вот где-то здесь, «в деревне Анатовке с древ­ них пор жили русские, украинцы и евреи. Жили вместе, работали вместе. Здороваясь, русские снимали шапки. Евреи шапок не снимали никогда!.. Обычай!» На этих словах Леонов до­ стал из кармана черный картуз, надел его и в таком виде показал нам себя как бы уже заново. «Обычай!» — Он произнес это и уважительно к обычаю, но и посмеиваясь над тем, как он, артист Леонов, выглядит в таком картузе. И зрители вместе с ним тоже в первый раз засмеялись.

Потом они еще много будут смеяться: театр играет человеческую драму в форме комедии. Автор пьесы Григорий Го­рин, не придерживаясь текста Шолом-Алейхема, мастерски чередует серьез­ные реплики со смешными. Придержи­ваясь, однако, духа первоисточника, он дает театру возможность намекнуть, что вековечный еврейский юмор имеет свою защитную и жизнеутверждающую функцию. Люди защищают себя иронией, юмором, ибо больше защититься не­чем.

Очевидность этого так наглядна и проста, что сама по себе становится важным смыслом спектакля. Прежде всего через юмор раскрывается такая сложная, трудно определяемая мате­рия как национальный характер. Это характер народа, обреченного на стра­дания, но умеющего страдать муже­ственно, с тем многообразием жизне­стойкости, которое вмещает в себя и прагматизм, и высокий настрой духа, у деловых людей подразумевает дело­вую хватку у бедняков — увертли­вость, а у мечтателей — такой идеа­лизм, что никакому материализму уже и места не остается.

Русские актеры играют спектакль о народе, своеобраз­ном по внутреннему складу, корнями уходящему в глубокую древность — по обычаям (иные из которых нам вовсе не известны, другие и самим народом за­ быты, а третьи бережно хранятся), по напевам, молитвам, привычкам. Любой народ интересен в своей неповторимо­сти и оригинальности — эту нестертую оригинальность мы и видим в спектак­ле где своей человеческой и нацио­нальной общности никто не стесняется, напротив, ею держатся. Я говорю «ни­кто», имея в виду не только героев Шолом-Алейхема, но и участников спектакля, объединенных неким художественным родством общим понима­нием жизни и своего в ней места.

Не будь этого единства, распалось бы и все представление. Точно так же, не будь живой лошади где-то на заднем плане неторопливо жующей сено, — распалась бы нить, связывающая Тевье с землей, с хозяйством на ней, с приро­дой, наконец. Не было бы нежных цве­тов багульника на голых ветках, видных в щели забора — что-то живое ушло бы из спектакля, потому что каким-то странным образом это печально-неж­ное, недолгое цветение багульника рифмуется с самыми маленькими до­черьми Тевье. Девочками, чьи головки мелькают то тут, то там, так что в кон­це концов сбиваешься со счета — сколько дочерей родила жена Тевье пять, шесть, семь? (Кстати, у Шолом- Алейхема говорится по-разному, то пять, то семь. Главное — это дочери, и их много.)

Речь идет о целостном мире, где все связано одно с другим, о внутреннем и внешнем единении всего этого пе­строго сборища и зрелища как о драго­ценном свойстве спектакля. Но ту же общность в данном случае следует и разъединить, потому что тут у каждо­го своя заслуга и своя роль. Заслуга Григория Горина в том, что он написал умную, полную иронии и грусти пьесу. Компози­тор Михаил Глуз сочинил прекрасную музы­ку. Что же касается режиссера Марка Заха­рова, выскажу мысль неожиданную: он поставил самый простодушный, а зна­чит, и незащищенный свой спектакль. И это прекрасно! Ведь сейчас такое время, что каждый человек (в том чис­ле и режиссер) выставляет впереди себя какие-то шипы. Все будто готовят­ся к защите и предвидят опасность — косой взгляд, вражду или элементар­ное хамство.

Спектакль «Поминальная молитва» без шипов. Не случайно в нем так много детей всех возрастов. Мальчик-подросток со скрипкой; только что родившаяся внуч­ка в одеяльце на руках у Тевье; малень­кие его дочери, бегающие, что-то свое поющие, жующие или смирно стоящие подле взрослых. Есть, можно сказать, и еще не родившиеся дети — старшая дочь Тевье вышла замуж, а уже в сле­ дующей после свадьбы сцене несет впереди себя живот и с трудом застеги­вает жакетик. И другая дочь не успела, нарушив все законы, повенчаться в рус­ской церкви, как тем же застенчивым жестом застегивает пальто.

Всем этим детям, родившимся и еще не рожденным, в финале предстоит уйти за «черту оседлости» — уйти, хотя кто-то еще не появился на свет и хо­дить, разумеется, не научился. Вспом­ним, кстати, что к детям и к музыкан­там с особой нежностью относился Шолом-Алейхем...

«Провались они, мои дочери! Уж если втюрятся в кого-нибудь, так всем, всем сердцем, всей душой, без остатка!» Этот текст Тевье есть у Шолом-Алейхема, его нет в спектакле, но все три актрисы (Е, Шанина, Л. Артемьева, А. Захарова) играют дочерей Тевье так, будто эти слова слышали.

Первая половина спектакля посвяще­на той дочери, которую зовут Цейтл. Тут и сватовство богатого мясника, и любовь Цейтл к бедному портняжке Мотлу, и, наконец, свадьба, на которую являются погромщики. Роли Цейтл и Мотла написаны как бы пунктиром, но актеры Е. Шанина и А. Сирин легко и точно пользуются каждым своим кро­шечным появлением, чтобы сыграть не Ромео и Джульетту, а полукомедийную местечковую вариацию шекспировской темы. Молодые актеры открывают в себе юмор и ничуть при том не теряют обаяния. Вообразите, что счастье Ро­мео зависит не только от Джульетты, но и еще и от обладания швейной ма­шинкой, а Джульетта столь же стра­стно, как к своему возлюбленному, от­носится к «настоящему Зингеру», кото­рый обеспечит ее с Мотлом и их много­численное (в этом можно не сомневать­ся) потомство.

Другую дочь, Годл, уводит из дома злополучный, весь из острых углов со­стоящий студент Перчик, а точнее — неодолимый ход истории, потому что Перчик оказался революционером и его ссылают в Сибирь.
Пора прощаться. Перчик и Годл на­гнулись, чтобы взять узел, выпрями­лись, чуть не столкнувшись лбами, и вдруг, повернувшись к залу, тонкими голосами запели: «Вихри враждебные веют над нами...» Это пение так неожи­данно, что зал засмеялся. И тут же затих. «Нас еще судьбы безвестные ждут...» Два юных существа поют это как клятву, но правда о «судьбах без­ вестных» сегодняшнему залу открыта неизмеримо больше, чем Перчику, Годл и даже самому Шолом-Алейхему. Тут у каждого на сцене и в зале свое зна­ние и своя боль. Оттого внезапно обры­ вается смех.

Еще минута — и всех будто вет­ром сдует со сцены. Тевье останется один.

...Я все ищу места, чтобы сказать о том, какой силой обладают новое спо­койствие и сосредоточенность Евгения Леонова. Какая-то внутренняя тишина поселилась в знакомом актере и видоизменила его. Русский актер играет ев­рея. Он не ищет национальных примет, не меняет склада речи, не прибегает к гриму. Он играет, как принято гово­рить, «от себя» и тем проявляет худо­жественную мудрость. «От себя» в дан­ном случае значит: понять структуру другого характера, взять на себя тя­жесть чужой жизни и в течение трех часов спектакля достойно пронести ее, как, согласно складу своей души и вере, проносит ее Тевье.

Какие тут нужны внешние приметы характерности? Никакие. Разве что смена костюма — появляются, когда
надо, картуз и белая рубаха, жилетка и сюртук, а когда наступает зима — пальто. Снегом заносит Анатовку, лю­ди мерзнут, мерзнет и Тевье. А вокруг него распространяется ощущение все­ленского холода, озноба и сиротст­ва.

Когда-то Михоэлс делил актеров на «атмосферных» и «неатмосферных». Еще совсем недавно, подумав, можно было отнести Леонова к «неатмосфер­ным». Он являлся на сцену как бы сам по себе, этим был привлекателен, за это его и любили. Но в «Поминальной молитве» именно он, идя впереди дру­гих, вносит на подмостки очень реаль­ную, ощутимую атмосферу жизни, то одну, то другую. Ведь атмосфера до­машнего очага — это одно, а распахну­тый дом или уже проданный — совсем иное.

И то, и другое можно создать и чисто постановочными средствами, но Марк За­харов проявляет себя как постановщик там, где считает необходимым. Гром­кие, эффектно поставленные сцены че­редуются с такими, где в тишине всту­пает в свои права актер, его внутрен­няя жизнь. Все остальное в конце кон­цов только сопровождение, фон и ак­компанемент. («И пускай музыка! — то ли от себя, то ли уже в роли Тевье Леонов в самом начале обращался к музыканту, сидящему на сцене. — Только потише играй, понял? Поти­ше...»)

Лицедейство, то есть своеобразное притворство, — в природе актерской профессии. Известны случаи столь вир­туозного сценического преображения, что только оторопь берет. Однако, гля­дя на Леонова, вспоминаешь не эти слу­чаи, а совсем другое. Когда-то великий русский актер Михаил Чехов высказал мысль, которая звучит примерно так: актер будущего откроет для себя инте­реснейшую истину. Он поймет, что, ка­кова бы ни была сила актерского пере­воплощения, зритель всегда стремится заглянуть за создаваемый актером об­раз и разглядеть, разгадать человека, который образ творит. И чем привлекательнее этот человек окажется, тем большей верой откликнутся ему зрите­ли. Актер неизбежно поймет необходи­мость человеческого самосовершен­ствования и относительность всего, что в театре является обманом.

Я не знакома с Леоновым как с чело­веком. Но не вижу в его сценическом поведении ни малейшего обмана и потому решаюсь утверждать, что он игра­ет «от себя». Больше того, покаюсь, что, наблюдая за ним в роли Тевье, иногда забывала о том, какой нацио­нальности этот Тевье. Может, кто-то придерется к его манере носить картуз или готовиться к молитве — не так, мол, это все делалось во времена Шолом-Алейхема. Может, и не так. А мо­ жет, и так. Актер играет не ради того, чтобы убедить: «Я все это изучил, а теперь и вам покажу». «Поминальная мо­литва» лишь в какой-то мере держится бытовой точности.

Можно себе пред­ставить, какая убогая «правда» вступи­ла бы на сцену, если бы там был соору­жен, скажем, натуральный деревенский плетень, а не тот фантастический, куда-то ввысь и в бесконечность уходя­щий дырявый забор, который сейчас благодаря художнику О. Шейнцису за­ нимает весь задний план сцены. Между прочим, сочетание реального и нере­ального заключено в природе Шолом-Алейхема (как известно, последовате­ля Гоголя). И потому в «Поминальной молитве» есть синтез музыки и разго­ворной речи, соседство напевов и мо­литвы, чередование житейской походки и эксцентрических танцев.

Кому-то покажется, что допущен пе­ребор и этих танцев, и разного рода песнопений. Но у Марка Захарова все­ гда в чем-то перебор, без перебора нет его режиссуры. В этом смысле он, по- моему, рассчитывает на публику, кото­рая предпочитает в театре перебор, ис­пытывая явный недобор в своей реаль­ной, достаточно убогой жизни. Такая новизна связей между эстетикой теат­ра и серостью жизни очевидна. Право режиссера все это учитывать.

Самое главное — лишь бы не переби­ рали актеры! Ведь тема, которую ус­ловно назовем шолом-алейхемовской, сравнительно легко допускалась на нашу сцену как раз в обличье грубова­то-эстрадном, пошловато-опереточном. Она развлекала как «вставной номер» и жалко оправдывала себя комедий­ным нажимом.

Участники «Поминальной молитвы», кажется, все это понимают. Они созна­тельно направлены на другое качество игры. Соответственно переменам они осваивают новое профессиональное и гражданское мышление. А уж если в некоторых ролях без резкой харак­терности не обойтись, то театр находит для этого резервы, которые оборачива­ются художественным открытием.

На­пример, Александр Абдулов в роли Менахема-Мендла прибегает к острейшему внеш­нему рисунку, но это выглядит у актера как идеально сшитый именно на него сюртук. Нелепый человек в пяти рва­ных кофтах, с привязанным на веревоч­ке огромным носовым платком, с беско­нечными тиками на небритом лице — и это Александр Абдулов? При всей своей забавности ни на секунду Менахем-Мендл не привлекает к себе специального внимания, не выступает вперед когда не надо, не заслоняет других. Но уж если в поле зрения оказывается, мы как завороженные рассматриваем и его бесконечные рваные кофты, и диковин­ные заплаты на брюках, и то, как эле­гантно он усаживается, прежде чем размотать веревочку, расправить пла­ток и высморкаться, и то, как, продол­жая рассуждать о жизни, он складыва­ет этот платок и аккуратно обвязывает его веревочкой, прежде чем уложить в карман. И это известный нам Алек­сандр Абдулов?! Не может быть!

Кто-то даже извлекает программку, чтобы удостовериться. Все точно, это он. По­ тому что человек может родиться стат­ным красавцем и душу иметь добрую, но волей обстоятельств превратиться в такой вот тип и в такую, как сказано у Шолом-Алейхема, родню, «с которой лучше переписываться, и то по боль­шим праздникам». Каждая реплика это­го Менахема, любое его передвижение в пространстве вызывают смех. Пото­му, чтобы не развлекать присутствую­щих, он и ведет себя крайне тактич­но — часто сидит спиной к нам или вообще исчезает, будто растворяясь в воздухе. В той жизни, о которой спек­такль рассказывает, представляющей, как говорит Тевье, «один сплошной не­ счастный случай», Менахем-Мендл, со­зданный Абдуловым, не просто сосре­доточивает в себе весь наивный ме­стечковый практицизм (граничащий с идиотизмом, равно как с идеализ­мом), но еще и выворачивает эту неле­пую смесь каким-то фантастически смешным жестом. Так что и изнанка видна, и лицо не скрыто. Со стороны смешно, а каково человеку, который от собственного характера уже не может отделиться? Что навсегда, то уже на­всегда. И это еле уловимой грустью окрашивает образ.

В финале, как уже было сказано, жители Анатовки, собрав пожитки, должны уехать из родной деревни — их выселяют «за черту оседлости». Тевье, говорят, пошел на кладбище простить­ся с женой. Он уже три дня молчит — как услышал, что всех выселяют, так и замолчал, потому что впервые поду­мал, что его разговоры с Богом ничуть не делают жизнь лучше. Вот он молча проходит через сцену, молча дает ло­шади сена (лошадь уже продана), а вер­нувшись, молча смотрит на людей, соб­равшихся у его дома. В этот прощаль­ный момент плотник Степан решил по­мирить отца с дочерью, которая вышла за русского, — Хава и Федор пришли, потому что решили ехать вместе со все­ми. Степан понимает и Хаву с мужем, и Тевье. Ему надо помирить их, он зовет мальчика-скрипача и сзывает людей, чтобы те образовали круг, из которого Тевье уже не сможет уйти, не увидев дочери. Режиссерски сцена выстроена почти без слов, чисто музыкально: за­пела скрипка в руках у мальчика, ее подхватила еще более мощная музыка, и Тевье медленно поднимает голову. Мы видим то, что чудится ему: где-то там, неведомо где, в вышине, он видит свою жену Голду и слышит ее напев. Кажется, что то же самое слышит и Хава — она встает на колени, осто­рожно и нежно подхватывает родную мелодию и прижимается к отцовской руке. Дрогнула рука Тевье и погладила голову дочери.

В эту секунду, когда зрители еще вытирают глаза, появляется Менахем. Одной рукой он держит узел с пожитка­ми, а другой поддерживает свою ста­ренькую маму. Маму играет Татьяна Пельт­цер. Всего несколько минут занимает этот финал, но, конечно, нужно было, чтобы на сцене появилась в роли мамы такая актриса, как Т. Пельтцер. Мама совсем не понимает, где оказалась, всему готова обрадоваться, но каждому объясняет, что ее «в поезде так тряс­ло...». Последний момент спектакля: когда никто ничего не понимает. Поче­му тут оказался Менахем?! И не один, а с мамой, ведь к нему в Бердичев собирается Тевье с семьей... Да потому, как выясняется, что телеграфист пере­путал и вместо «приезжа-ем» отстучал «приезжай-те»... Вот и приехала пожить в деревню та единственная родня, на которую в Бердичеве мог рассчитывать бедный Тевье.

Как разрешается вся эта ситуация? Как и положено, на языке театра. Ибо в реальности лишь Богу известно, как подобное можно разрешить. В ремарке сказано, что Тевье «смеется». Леонов действительно смеется. И последний раз поднимает руки к небу: «Господи милостивый, ты хочешь, чтобы я молчал?» А Степан-плотник говорит свое: «Ну, народ... С ними не соску­чишься...»

Какой-то невидимый дирижер руко­водит всем этим, распределяя меру смеха и слез, музыку и отдельные реп­лики, поведение одного человека и по­ведение толпы. Но режиссерская воля тут, как в лучших моментах спектакля, неощутима, о ней не думаешь. Больше всего думаешь о людях, об их судьбах, о странном, но несомненном сближении судеб разных народов в разные вре­мена.

Нет в спектакле оттенка той мнимо­ милосердной мысли, что «евреи тоже люди». Расхожесть этой мысли равна ее высокомерной пошлости. Расхо­жесть ее в сфере театра, увы, является приметой того, как трудно театру под­няться на ту высоту культуры, к кото­рой иных зрителей нужно еще подтяги­вать.

Не хочется употреблять такое слово, как «милосердие». Оно хоть и прекрас­но, но вот-вот окажется затасканным, как и многие другие. К тому же, кажет­ся, оно тут и не вполне к месту. Ведь если задуматься, то это не мы снисхо­дительно-милосердны к таким, как Те­вье, а он, простой деревенский молоч­ник, созданный современным актером, великодушен и добр к нам, приносящим в театр тяжесть своих проблем, раздра­жение и недоброту. Создаваемая теа­тром атмосфера человечности волнами окатывает зал и объединяет его.

Какова мера этого объединения, так ли уж оно велико? Трудно сказать. И не стоит обольщаться. Кроме того, как уже говорилось, вполне естественны раз­ные точки зрения на один и тот же факт. Я, допустим, говорю о единении, а Мейерхольд когда-то считал, что зал надо обязательно расколоть на две по­ловины — одна «за», другая «про­тив» — и чтобы возникла борьба. Вот тогда и будет настоящий театр. Согла­симся, что Мейерхольд прав. (Для свое­го времени, хочется добавить.) Хотя за­чем выглядеть наивным и сегодня не видеть тех, кто, вполне вероятно, на дух не примет ни «Поминальной молит­вы», ни всех моих размышлений?

Спектакль противостоит агрессивно­сти — здесь человеческая его позиция, мирная, но нелегкая. Но при всей тяже­сти содержания это спектакль легкий. Когда трудность и тяжесть осознаются, но играются легко — это первый при­знак искусства.

Шолом-Апейхем в своем завещании тактично дал понять, что его далекие потомки могут заговорить совсем не на том языке, на котором он писал. Он соглашался, чтобы его рассказ люди прочли «на любом понятном им языке». В «Поминальной молитве» проза писа­теля переведена на язык театра. И не слышать эту речь невозможно.

Истрия Ленкома: https://lenkom.ru/upload/custom/LENKOM-90_Preview_razvorot-lite.pdf

=======================

Спектакль можно посмотреть тут:

https://youtu.be/B8qPQz0-mgc



=======================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

=============================
















Перестройка

"Трибунал" Владимира Войновича.

31 год назад - в номере 3 за 1989 год журнала «Театр» - впервые в СССР была опублико­вана пьеса Владимира Войновича «Трибунал». Вскоре 26 августа 1989 года на сцене Московского акаде­мического театра сатиры состоялась премьера одноимённого спектакля.

Тема произведения – советское судопроизводство, не знавшее ни правых, ни виноватых. Вернее, виноватых-то оно знало: ими числилось все население СССР, правда, одни сидели в тюрьмах и лагерях, а остальные пребывали временно у себя дома в ожидании окончательной участи.

В пьесе обличается общество победившего кафкианства. Главный герой произведения — инженер Подоплеков — отправляется под суд прямо из зрительного зала театра, куда, ничего не подозревая, пришел культурно провести вечер с женой.

Из пролога к пьесе: «Посреди сцены длинный высокий стол, покрытый красным сукном. За ним три стула с высокими спинками. Еще три маленьких столика: один перед
большим столом, на авансцене, два по бокам. В глубине сцены статуя Фемиды.
Глаза у нее завязаны, в одной руке автомат Калашникова, в другой весы, на одной чашке которых лежит молот, на другой - серп. Слева от Фемиды - клетка, в каких держат зверей, а в клетке скамья подсудимых. В верхней
части сцены портреты шестерых людей, нам пока незнакомых. На сцену выходит бард с гитарой. Говорит тихим, домашним, совершенно не театральным голосом, в промежутке между фразами настраивая гитару».

Некая пара приходит в театр, усаживается на свои места и смотрит на сцену, где уже построены декорации для судебного заседания и появились действующие лица: Председатель, Прокурор, Защитник и Секретарь. Но актеры молчат и тогда наш зритель по имени Леонид Подоплеков обращается к ним с вопросом, что они собираются делать. При этом он неудачно цитирует Чехова, говорившего, что если в первом действии висит ружье, в третьем оно непременно выстрелит. Это злополучное ружье Подоплекову еще припомнят, а пока его тащат на сцену и сажают в клетку в роли подсудимого. Заседание начинается.







=================

«Трибунал продолжается?»

Журнал «Огонек», номер 12 за 1990 год.

Collapse )

Посмотреть спектакль можно тут:

https://youtu.be/LhCtxWB1m58

============

Пресс-конференция с участием Войновича, после спектакля «Трибунал»:


https://youtu.be/67UggrWTYnE

========================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

=============================



Collapse )

Перестройка

Спектакль по повести Владимира Войновича «Шапка»

9 декабря 1989 года на сцене московского театра «Современника» состоялась премьера спектакля Игоря Кваши
«Кот домашний средней пушистости». Пьеса Григория Горина по повести Владимира Войновича «Шапка».


================

«Счастливчики»

Александр Минкин,
Журнал «Огонек», номер 12 за 1990 год.


Господи Боже! Какое счастье, что все это в прошлом!
На сцене «Современника» сидит бездарный писатель и ваяет очеред­ной отвратительный лживый роман из жизни советских рыбаков. Трау­лер качается на штормовых волнах. У судового врача приступ аппендици­та. Рядом Канада, но туда нельзя. Высокосознательный врач-комсомо­лец не может допустить, чтобы из-за его слепой кишки потратилась валю­та и завалился план по спинке мин­тая. (А куда девается минтайский животик— по сей день абсолютная и, может быть, страшная тайна.) Сей­час врач стиснет зубы и с помощью капитана начнет сам себя кромсать.
«Давай, батя! Смелей!» — воскли­цает врач. «Не дрейфь, сынок! Я раньше на разделке работал!» — восклицает капитан.
В зале непрерывный хохот. Все уз­наваемо. все памятно. Мы. смеясь, расстаемся со своим прошлым и все никак не расстанемся.

Памятны такие романы про рыба­ков, сталеваров, доярок, кубанских казаков, секретарей райкома, кава­леров Золотой Звезды — все на одно лицо. Памятны интонации героев фильмов, радиотелетеатральных спектаклей — всегда героические, всегда восклицающие, ничем по сути не отличающиеся от интонаций пионеров. приветствующих очередной съезд:

За счастье жить в Отчизне лучезарной.
За мирный труд,
за светлую мечту—
Мы партии любимой благодарны,
Спасибо Леониду Ильичу!

Господи, кто же это сочинял? Господи Боже! Какое счастье, что
все это в прошлом!

Как мы жили — непонятно. Как мы изворачивались — страшно вспом­нить.

Чтобы не писать слово «Бог» с маленькой буквы, я всеми силами старался начать фразу с него. Нико­гда «Ради бога» — всегда «Бога ради». Но ведь были редакторы, ма­ниакально вычеркивающие даже са­мого маленького божка...

Бездарного писателя Ефима Рахлина талантливо играет Валентин Гафт. Писатель Рахлин — глубоко по­рядочный человек, фронтовик, 20 лет в Союзе писателей, 11 книг, ще­петильно честный, обидчивый, рани­мый.

Что ж это за жизнь у романиста! Работать мешает мающийся с похме­лья брат-писатель, курить надо на лестничной площадке и стряхивать пепел в консервную баночку, а тут откуда ни возьмись другой брат-писатель ненавидяще цедит:

— Не курите на лестнице, Ефим Симхович!
— Я— Ефим Семенович!
— По справочнику вы — Симхо­вич!

Боже мой! Сколько унижений! Как мы живем!

А судьба тут как тут: в Литфонде шапки дают. Секретарям — ондатра, лауреатам — нутрия, шантрапе — кролик. Рахлину кролик полагается. Шапка у него есть. Просить противно. Булгакова вспоминает: никогда и ни­ чего не просите, сами предложат и сами все дадут. Не тут-то было. Жена понуждает (жена очень симпа­тичная. Зина Кукушина. совершенно русская и по паспорту, и так). Иди. иди. сыну шапка нужна. Пошел. Вернулся оскорбленный. Кроли­ка не дали, попытались кошку всучить.

И пошло-поехало — «Я 20 лет в Союзе. 11 книг...». Повторяет в Лит­ фонде. повторяет на приеме у секре­таря СП (в прошлом— чекиста), по­вторяет жене и знакомым — «20 лет в Союзе. 11 книг... я не за шапку, я из принципа!»

Правда. Чистая правда — он ходит, жалуется, пишет заявления — из принципа. Он обижен, он оскорблен как человек и писатель.
Господи, Господи! Где же были ваши принципы, гражданин писатель, когда шельмовали великих и выш­выривали сперва из Союза писате­лей. потом из Союза Советских Со­циалистических Республик? Что ж вы тогда не возвысили голос про­ теста. не написали заявления?

Страшно. Вот и весь сказ. Протестовать по-крупному? Придут санита­ры. всадят шприц сквозь пиджак и рубаху, и — адью. И что будешь потом писать— записки сумасшед­шего? Если буквы вспомнишь.

Но жажда протеста прорывалась, конечно. И шла советская творче­ская интеллигенция на бой крова­вый за «книгу жалоб», чтобы напи­сать в кои-то веки правду: «Меня обвесили на 17 грамм и обсчитали на 13 коп.» Дорогой мой! Вас обвесили на жизнь, обсчитали на счастье, пре­вратили в мелкого агрессивного склочника.

На сцене скандал. Писатель Рах­лин, не помня себя от бесконечных унижений, укусил знаменитого писа­теля, лауреата, депутата, защитника мира, которого сам Горький «от­ крыл» (и который по пьянке сам о себе говорит: «Из меня писатель, как из говна пуля»), И про этот укус, про террористический акт, враже­ский голос немедленно сообщил.

Мечется по комнате Рахлин с тран­зистором в руках — ищет такое поло­жение антенны, чтобы сквозь свист и вой глушилки кое-как расслышать «Свободу».

Кончилась жизнь писателя и его жены — сотрудницы Гостелерадио. Остался страх. Звонок в дверь, зво­нок телефона, квадратик телеграм­мы — падает сердце, перехватывает дыхание— все может быть началом конца. И никто не поможет. И никто не вступится. Ведь и ты никогда ни за кого не вступался. Да и некому заступиться. Секретарь-чекист не простит. Члены секретариата не хо­тят мараться: кому Италия светит, кому— двухтомник.

Жуткий писательский мир: одни распределяют шапки, другие клян­чат шапки, и все с ужасом смотрят на молчащий телефон. Он хоть и мол­чит, а все слышит. Правда, по соседству живет писатель-диссидент (тоже вполне бездарный), но от его заступничества только хуже будет — это и ежу понятно. Вон, гляди-ка, в пустую диссидентскую квартиру входят слесаря, которых никто не вызывал, свет не зажигают, краны не чинят, шасть с фонариками к пись­менному столу— телефон, видимо, чинить пришли, двое в ватниках, а третий аккуратист, при галстуке, с пробором, очки блестят. Он и на секретариат придет, сядет скромно чуть в сторонке, и каждому члену вдруг захочется встать и громко ска­зать что-нибудь лояльное, патриоти­ческое, и украдкой оглянуться — от­ метил ли визитер? Мертвые писате­ли, мертвые инженеры человеческих душ.
Боже! Как грустна наша Россия! Кажется, Пушкин сказал. Кажется, после того как Гоголя прочел. Го­голь-очернитель вывел на сцену од­ них монстров — трусливых, лживых, лицемерных, а ни Пушкина, ни Кюхлю, ни декабристов — не вывел.

Дело в том, что талант живет в ином мире. Кажется, что в нашем, а по сути — в ином.

Дело, вероятно, в том, что существу­ет некий неизвестный и, слава Богу, не подвластный нам механизм, ме­шающий таланту страстно погрузить­ся в распределение шапок, путевок, в сыск и перлюстрацию.

Чепуха! Талант так же хочет и есть, и пить. Он так же мелок и подл, как мы. Врете! Не так! Иначе! Впрочем, это опять Пушкин...

И вот — пожалуйста — докричался Рахлин Ефим Симхович до инсульта. Через минуту — на тот свет, а он ко­стенеющим языком, почти нечлено­раздельно молит:— А-апку, а-апку! Шапку, значит. М-да. Гадкий, жал­кий, мелкий случай. Из-за какой-то шапки, из-за какой-то дряни — уми­рает.И другой, помнится, умирая лепе­тал: — Иэль, иэль! Шинель, значит. Бездарный чинов­ник, идиот (простейшего письма со­чинить не мог, только копировал), всего боялся, на Сенатскую не по­шел, за декабристов не вступался, против казней и ссылок голос не по­дымал. А из-за дряни, из-за шинели, на начальство восстал.

Господи! Какое счастье, что все это в прошлом!

Мы, смеясь, расста­емся с ним. а оно прощается и не уходит.
























================

Другие рецензии на спектакль:

Отзывы прессы о спектакле "КОТ ДОМАШНИЙ СРЕДНЕЙ ПУШИСТОСТИ"

"Кот домашний средней пушистости" - как раз о тех старых временах, не всегда, впрочем, добрых. Это комедия, правда, из жизни недобрых времен, проходивших под лозунгом "На-кось, выкуси!" Комедия-фантасмагория, комедия- гротеск. Комедия не только написанная, но и сыгранная в гоголевско-булгаковском духе".

"Театральная жизнь", 1990 год, №8.

"История советского Акакия Акакиевича закончилась тем, чем она должна была закончится, - мощным трагикомическим всплеском, в котором участвуют многие, но солирует Валентин Гафт. Виртуозно и долго лепивший свою роль по мелочам, "артист в силе" наконец отпустил волю фантазию, открыл шлюзы чувству сострадания и той самой неизъяснимой в словах горечи всепонимания, которая вдруг единит нас в общей беде и несчастью. Частность становится знаком жизни "под итого безумия", как сказал бы классик".

"Московские новости", 1990 год, № 3.

"Думаю, что в пьесе Войновича и Горина "Современник" нашел благодатный для себя материал. Его режиссура и актеры по-настоящему сильны, тогда, когда доподлинно знают про что играют. Это их знание - точное понимание самых сложных обстоятельств современной жизни, свойственное людям интеллигентным, кожей чувствующим все беды и боли родной стороны, - определяет особое качество искусства этого театра, о чем еще раз напомнила постановка Игоря Кваши".

"Экран и сцена", 1990 год,№8.

"Все мы выросли из гоголевской шинели. Последним у нас сегодня- Владимир Войнович и Григорий Горин. Выкроив из безразмерной мантии высокого отечественного гуманизма еще один смешной и трогательный кусочек - шапку из шкурки под скорняжным названием "кот домашний средней пушистости".

Мы, в зале, все время переспрашиваем себя: правда ли, мы уже не там на сцене? Правда ли, у нас здесь в зале, уже другое время? Смеемся ли мы уже над теми самими собой, расставаясь с ними смеясь, как завещал наш общий учитель Маркс?

Да, правда. И вдруг - нет, неправда. Рассказ о "хорошем человеке", не отнесенный на расстояние комической дистанции, свидетельствует: нет, пожалуй. Все еще не прошло. Не кончилось. И не только политически, сейчас дело не в этом, но и, прежде всего, художественно, эстетически. Мы еще сами там, на сцене, и как оно все обернется, пока до конца не осознали".

"Московский комсомолец", 24 декабря 1989 года.

===============

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

======================








Перестройка

Телеспектакль по сценарию Федора Бурлацкого "Два взгляда из одного кабинета".

Из цикла "Политический театр".
Телеспектакль построен как диалог двух руководителей: второго секретаря обкома КПСС Ивана Стрешнева и Василия Широкова, избранного недавно первым секретарем. В этом серьезном разговоре обсуждаются проблемы перестройки народного хозяйства и ответственности каждого человека за происходящие события.

Телеспектакль можно посмотреть тут:

https://youtu.be/ufv0ynmCahI

=======================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

=============================





























Перестройка

Спектакль «Галич. 18 историй для друзей».

8 сентября 1988 года в московском театре «Эрмитаж» состоялась премьера спектакля «Галич. 18 историй для друзей». Режиссер Михаил Левитин написал сценарий и поставил этот спектакль. А в марте 1989-го театр, отправился со спектаклем на гастроли в Америку.

«Из интервью с Михаилом Левитиным»
«Смена», 18.04.1989

« „Галич“ — экспериментальный спектакль по произведениям замечательного поэта Александра Галича. Нет, мы не подражали его исполнительской манере. Мы постарались увидеть Галича-поэта глазами Галича-драматурга, как будто он написал пьесу по своим стихам».

Источник:
https://ed-glezin.livejournal.com/1039111.html

========================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

==========================























"Московские новости" 12 сентября 1988 года.

Перестройка

Спектакль "Говори!" (1986)

5 января 1986 года в московском Театре имени Ермоловой состоялась премьера спектакля "Говори!" - одной из знаковых постановок эпохи освободительной Перестройки Горбачева.

Спектакль был поставлен по пьесе Александра Буравского по мотивам очерков «Районные будни» и страницам биографии писателя Валентина Овечкина. Это был первый спектакль Валерия Фокина в качестве главного режиссера Театра имени Ермоловой.

Фрагмент книги Полины Богдановой «Режиссеры-семидесятники: культура и судьбы» (2015):

«Конечно, он с самого начала по натуре был лидером. И, конечно, получить свой театр было его заветным желанием. Эту новую для себя страницу жизни Фокин прожил сполна, отдав много сил, энергии и замыслов театру, который он захотел реформировать и перестроить по своему собственному проекту. Надо сказать, что это было довольно смелое желание. Но Фокин поверил перестройке и ее посулам о том, что жизнь в стране изменяется в лучшую сторону, становится более свободной. В Театре им. Ермоловой Фокин поставил довольно громкий спектакль – «Говори» А. Буравского. Молодой автор сочинил пьесу на основе журналистских очерков В. Овечкина о колхозных буднях. Пьеса была по тем временам острой. В ней звучал призыв – говорить!

Говорить обо всем, что происходит в стране, обо всем, что нуждается в перестройке и обновлении. В общем, в этом сказывалась уверенность авторов спектакля, что общественная и политическая жизнь должна быть демократичнее, ошибки советской системы необходимо исправить, а всякую ложь и демагогию – преодолеть.

Этот спектакль – любопытный документ времени. Он возвращал зрителей в эпоху оттепели. Действие спектакля происходило именно в те годы, когда умер Сталин и жизнь в стране стала меняться. Мартынов (А. Жарков), умный и гуманный человек, был назначен на должность первого секретаря райкома как раз на волне обновления общественной жизни. И он со всем пылом своей честной натуры начал вникать в те проблемы работы колхозов, которые прежним руководством игнорировались, поскольку прежнее руководство работало в стиле жесткой бюрократии. <...>

Мы тогда и верили, и не верили в перестройку. Верили, потому что действительно хотели перемен. Не верили – из боязни и сомнений, потому что тогда было такое чувство, что советская власть – это навсегда. Но Фокин, в котором желание действовать и быть активным было, очевидно, очень сильным, воспользовался призывами к демократизации и гласности, произносимыми с высоких трибун, и выступил в духе времени. <...>

Позднее Валерий Фокин будет вспоминать: «Двадцать лет назад у меня был спектакль «Говори» в Театре Ермоловой – знаменитый спектакль, который даже называли визитной карточкой перестройки. Потому что он вышел в 1985 году и был весь про это. Но тогда мы все жили в ощущении, что говорим правду, что мы вышли из кухни и можем говорить вслух. Нам казалось, что все завтра поменяется, потому что мы это говорим».

=================

Ксения Ларина в передаче "Культурный шок" на радиостанции "Эхо Москвы".

15 сентября 2019 года.

К. Ларина
Ну что, мы должны уже заканчивать наш разговор. Главный смысл и главный призыв: не молчи! Я думаю, что здесь стоит повторить призыв Юрия Дудя. Мне кажется, это очень правильное движение и правильная мода на этот лозунг почти перестроечного времени. Я помню прекрасно спектакль, который был главным спектаклем того времени, «Говори!» (с восклицательным знаком). Так вот, я думаю, что в каком-то смысле это время сегодня возвращается.

https://echo.msk.ru/programs/kulshok/2500281-echo/

================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

=======================














Говори. Драма Валерия Фокина. Театр имени М.Н. Ермоловой. Часть 1.

https://www.youtube.com/watch?v=R6CXg2GsPn4&t=125s



Говори. Драма Валерия Фокина. Театр имени М.Н. Ермоловой. Часть 2.

https://www.youtube.com/watch?v=e2CILKgC2ZY&t=3929s




Перестройка

Спектакль Георгия Товстаногова "Визит старой дамы" (1989)

23 мая 1989 года в Большом драматическом театре прошла генеральная репетиция спектакля «Визит старой дамы» по пьесе Ф. Дюрренматта. Назначив день премьеры, Георгий Товстоногов попрощался с актёрами, сел за руль своего автомобиля и отправился домой. Машина остановилась на Суворовской площади и больше не тронулась с места — Товстоногов умер от сердечного приступа.

Скоростные поезда давно не делают остановку в обнищавшем городишке Гюллене, тихо умирающем где-то в Центральной Европе. Но однажды раздается роковой скрип тормозов – и на перроне появляется эффектная гостья, знаменитая миллиардерша Клара Цаханесян с целым штатом мужей, прислуги и настоящим диким барсом в клетке. Клара Гюллену не чужая – когда-то она здесь родилась, выросла, была оболгана, предана возлюбленным Альфредом Илом и изгнана… Теперь настал час возмездия, и Клара предлагает горожанам сделку – целый миллион в обмен на жизнь своего старого любовника. Сможет ли Гюллен противостоять соблазну легкого и быстрого обогащения или принесет Кларе свою искупительную жертву?
Своим спектаклем Товстаногов развил традиции интеллектуальной сатиры, полной сарказма и черного юмора.

================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

=======================












Перестройка

Спектакль Галины Волчек «Крутой маршрут» на основе книги Евгении Гинзбург.

30 лет назад - 15 февраля 1989 года - в театре «Современник» состоялась премьера спектакля Галины Волчек «Крутой маршрут» на основе книги Евгении Гинзбург.

===========

Режиссер спектакля Галина Волчек о постановке "Крутого маршрута"

Как только стали публиковаться первые главы из книги Евгении Гинзбург "Крутой маршрут", я поняла: "Современник" должен перенести на сцену этот потрясающий документ эпохи.

Меня всегда интересовал человек, его судьба, проявление тех или иных черт его характера в экстремальных обстоятельствах. Особенно, женщина, ведь она не призвана быть героем, солдатом, не призвана совершать подвиги. Женщина гибче, выносливее, подчас компромисснее. Ей легче выжить физически. А за счет чего выживает Евгения Гинзбург, не предавая, не подписав ни одного лживого слова?

Было очень важно найти ответ на этот вопрос. Гинзбург попадает в тюрьму правоверной коммунисткой. Проходя через кошмар допросов и пыток, она как бы сбрасывает надетую на нее кожу сталинских догматов. Остается то, что на самом деле составляло ее существо: признание общемировых человеческих ценностей, христианской морали.

Она не была религиозной, но воспитывалась на русской культуре Х1Х века. И когда перевернутая мораль сталинизма столкнулась в Евгении Гинзбург с незыблемыми нравственными принципами великой русской культуры, она обрела ту точку опоры, которая дала ей силы не только физически выжить, а аду ГУЛАГа, но и, что гораздо сложнее, сохранить достоинство личности.

==================

Отзывы прессы о спектакле "Крутой маршрут":

"Сценическая постановка мемуаров Евгении Гинзбург включает сцены странного, причудливого мира, напоминающего круги Дантова "Ада" или картин Гойи.

Сюрреалистический ужас сталинской тюремной системы впервые восстановлен на советской сцене в спектакле театра "Современник" и бесспорно стал одним из самых больших "хитов" московской театральной жизни. Эта попытка воссоздать ужас и безумие сталинских лагерей явно потрясла битком заполнившую зал театра московскую театральную публику, устроившую в конце спектакля режиссеру Галине Волчек и исполнителям несмолкаемую овацию, длившуюся пятнадцать минут."

"Вашингтон пост", 17 февраля 1989 года

"Марина Неёлова растворяет свою собственную личность в судьбе героини. В первые минуты актриса просто неузнаваема. Достоинство цельности, литая завершенность работы открыли в Неёловой дар трагедийной актрисы."

"Советская культура", 7 марта 1989 года

"В преисподней, населенной сталинскими жертвами, царит жестокость, разбавленная вспышками человечности и даже черного юмора. Постановка театра "Современник", верная духу мемуаров Гинзбург, показывает, что многие жертвы сохранили свою политическую веру, несмотря на нечеловеческие страдания, спустя полвека московские зрители реагируют на эту непосредственную чистую веру со смешанным чувством изумления и шока."

"Интернэйшнл геральд трибьюн", 22 февраля 1989 года

"Спектакль подчеркивает, что нравственные корни характера и поведения Гинзбург в моральной структуре и традиции Х1Х века. Миры разделяют эту хрупкую интеллигентную женщину и ее палачей. Замученная и униженная бесконечными допросами, истерзанная бессонницей, голодом и жаждой, едва способная шевелить губами, она все же остается твердой, так как она - и в этом ее сходство с поэтессой Анной Ахматовой - из мира, который дает ей нравственную опору."

"Нойе цюрихер цайтунг", 19-20 марта 1989 года

"Всей сутью своей ее (Марины Неёловой) героиня противостоит машине подавления, расшатывания. Маленькая хрупкая женщина несет в себе честь и достоинство, тихие, но уничтожению недоступные. С мощной притягательностью истинного искусства спектакль возвращает нас у духовным приоритетам, заставляет задуматься: где же та единственная основа, откуда только и может начаться самовосстановление, возрождение?"

"Московские новости", 23 апреля 1989 года

" Сцена ликует. Кажется, никогда с такой иступленной радостью не звучало "Утро красит нежным светом стены древнего Кремля..." Поют так, что кажется секунда другая и такое воодушевление охватит, не может не охватить , зал. Но чем восторженнее звучит песня, с тем большим оцепенением внимает ей публика. Мертвая тишина устанавливается в театре - те, что на подмостках тоже разом вдруг смолкают, тьма на мгновение поглощает их фигуры, и, когда свет зажигается снова, перед рампой плечом к плечу плотной серой шеренгой - нет, не актрисы театра "Современник", а - наши сестры в арестантской одежде...

Может быть, именно ради этой минуты - минуты полной сопричастности судеб одних судьбам других - поставила спектакль "Крутой маршрут" режиссер Галина Волчек."

"Правда", 15 октября 1989 года

Очень точными выглядят в спектакле актрисы, исполняющие не очень большие роли, например, Лия Ахеджакова являет собой наглядное пособие по разработке деталей. Начинает она как надменная гранд-дама из новой коммунистической аристократии. Издевательства, мучения и голод превращают ее в полубезумное существо."

"Сиэтл пост интеллиденсер", 27 июля 1990 года

"Спектакль очень эмоционально насыщен. Работа театра "Современник" под руководством Галины Волчек абсолютно правдива. Совершенно очевидно, что в "Крутом маршруте" видны не только замечательные художественные и актерские возможности труппы, но и сердце и душа каждого актера."

"Сиэтл таймс", 17 июля 1990 года

"В течение целого вечера вы чувствуете ужасную душевную боль на спектакле Московского театра "Современник", который раскрывает Вам страшную главу из русской истории. Спектакль выдержан в суровом документальном тоне, и зритель напрямую сталкивается с ужасом. Так было, и так вы это видите. "Крутой маршрут" - в центре внимания театральной общественности на фестивале в Сиэтле."

"Сан-франциско кроникл", 1 августа 1990 года

"Спектакль "Современника" восстановил на сцене не столько ход событий, сколько психологическую атмосферу насилия. Совокупность замечательных актерских работ и профессиональной режиссуры Галины Волчек, подчеркнутые звуковыми образами - лязгом металлических решеток, криками истязаемых, заставляет нас столкнуться с ужасами террора. Это не просто пьеса, которую Вы смотрите, вы ее проживаете.

Марина Неёлова играет роль Гинзбург как дорогу к гибели. Эта женщина, которая не может просто идти по ровной дороге, не потому, что обладает повышенным чувством самосохранения - она протестует, она не способна на ложь. И все сильнее затягивает ее крутой маршрут собственной личности.

Заслуга Волчек в том, что она сумела показать психологическую сторону характеров. Эмоционально сильно она выявила как общество растворилось в оргии насилия и преступности.

Этот театр не развлекательный. Он окунает зрителя в свои спектакли, и неважно, хорошо там зрителю или нет, и чем больше театр будут так поступать тем лучше."

"Лос-анджелес таймс", 27 июля 1990

Источник:

https://ed-glezin.livejournal.com/1114127.html

===================

Крутой маршрут. Спектакль, Современник.

https://www.youtube.com/watch?v=cfJGmMM2xzQ



====================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

=======================