Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Перестройка

Первая публикация повести Юрия Полякова »Сто дней до приказа. Солдатская повесть»

Первый вариант повести написан в 1979–1980 гг. Первое название «Не грусти, салага! Армейская повесть» впоследствии заменено автором на общеизвестное – «Сто дней до приказа. Солдатская повесть».

В позднейшей редакции (1987) автор внес в текст необходимую для публикации идеологическую правку, а при доработке повести отказался от «линейного» повествования, обострив композицию с помощью совмещения двух временных планов.

Первое упоминание о рукописи появилось в печати в 1983 г. Ответственный секретарь комиссии по военно-художественной литературе Московской писательской организации Я. Карпович писал в еженедельнике «Литературная Россия»: «Сто дней до приказа» – так называется рукопись повести лауреата премии Московского комсомола Юрия Полякова, обсуждение которой провела комиссия по военно-художественной литературе МО СП РСФСР. В нашей литературе немало книг, посвященных Вооруженным Силам, ратному труду советских воинов в мирное время. И все-таки книг, непосредственно посвященных солдату, у нас еще мало. В повести «Сто дней до приказа» решается проблема отношения воинов к службе в современных условиях. Выступившие на обсуждении Я. Мустафин, Н. Черкашин, Б. Рахманин, И. Падерин, В. Мирнев, В. Беляев, А. Пшеничный, А. Яхонтов, Ю. Лопусов, главный редактор газеты «Московский комсомолец» П. Гусев, представитель Воениздата И. Черных говорили о своевременности обсуждаемой повести, о том, что повесть написана со знанием современного армейского быта. Вместе с тем были высказаны пожелания, чтобы автор углубил позитивные линии в повествовании, основные, ведущие тенденции, присущие Советским Вооруженным Силам…» (1983, 2 декабря).

Фрагмент повести под названием «Призыв» был вскоре напечатан в многотиражной газете «Московский литератор» (1984, 27 января). 31 мая 1985 года тот же фрагмент печатается уже в газете «Московский комсомолец». Однако военная цензура не разрешила опубликовать повесть целиком.

В борьбе за публикацию повести журнал «Юность» и автор использовали типичные для того времени методы – письма в инстанции (одно из них подписал тогдашний председатель СП РСФСР С. Михалков), согласование текста с влиятельными военными (резко отрицательный отзыв дал генерал армии Лященко, сравнивший повесть с «писаниями Синявского и Зиновьева»).

Выступая в качестве делегата на XX съезде комсомола, Ю. Поляков, в частности, заявил: «…И может быть, молодой автор, еще недавно выполнявший свой интернациональный долг, уже пишет кровью сердца правдивую, непростую книгу. Но я не пожелаю ей той судьбы, что выпала на долю моей повести «Сто дней до приказа», направленной против «дедовщины». Шесть лет «хождения по мукам», согласований! И только недавно наконец повесть обрела союзника в лице Главного политического управления Советской армии и Военно-Морского флота» («Комсомольская правда», 1987, 18 апреля). Выступивший следом на съезде Герой Советского Союза И. Чмуров обвинил автора в клевете на армию.

Вскоре газета «Московский комсомолец» (1987, 24 июня) публикует еще одну главу из повести, а журнал Главпура «Агитатор армии и флота» (1987, № 15) помещает под заголовком «А в жизни как?» подборку цитат из этой публикации и читательский отклик Н. Фотиева с характерной оценкой еще не опубликованной целиком повести: «…Я не хочу сказать, что о неуставщине не надо писать. От замалчивания, как мы уже все убедились, проблемы становятся лишь острее. Вопрос в том, как писать. По крайней мере, на мой взгляд, не так, как сделал это Юрий Поляков». С ответной репликой о некорректности критики повести до ее публикации в журнале «Огонек» выступил автор: «…В очередной раз вернув мне рукопись, армейские политработники призывали меня написать об армии такую правду, которая вдохновляла бы и звала вперед. Но нет правды мобилизующей, равно, как нет правды очерняющей. Есть просто правда, и объясняющие эпитеты ей не нужны. А вот если правда заставляет закручиниться и задуматься, разве же писатель в этом виноват?» (1987, № 44).

Впервые повесть была полностью опубликована в журнале «Юность» (1987, № 11) и вызвала многочисленные отклики в прессе. Характерно открытое письмо литератору Юрию Полякову «С правдой не в ладах», подписанное военнослужащим Ю. Федорко: «…Да, в свое время военная, армейская тема была одной из главных в первой книжке молодого поэта Ю. Полякова. И звучала она тогда на романтической, лирической ноте:

Хочется верить, что тогда вы были искренни. Жаль, что сегодня вы не устояли перед соблазном сенсационности, шумихи, сделав заявку на «открытия», которых не совершали.

Действие повести практически ограничено одной батареей. Что же это за коллектив? «Наш нервный комбат», генеральский сынок Уваров, «хотя и неплохой мужик, но с самодуринкой: то ему на все наплевать, то хочет все враз переделать». «Не до конца понимает, что командует живыми людьми». Поощряет «дедовщину», видя в ней замену дисциплине. Основные занятия: «часто заглядывает в офицерское кафе», «играя желваками, терзает свою фуражку». Старшина батареи прапорщик Высовень. «Медно-рыжие волосы и здоровенные кулаки». Основное занятие – «характерно артикулировать губами, отпускать фразы типа: «Вставай, трибунал проспишь!», «В дисбате выспишься», «Сгною на кухне». Солдат называет «плевками природы» и «окурками жизни». Солдаты… Ефрейтор Зубов – садист по отношению к молодым солдатам и патологический трус перед командирами, перед теми, кто сильней. «Похож на злого поросенка». Цыплаков – Цыпленок, который «все свои силы вложил в производство потомства и ослабел голосом». «Ласковый теленок» Малик из молодого пополнения, холуйствующий перед «стариком». В дополнение к этой, простите, животноводческой ферме – «доходяга Елин», несчастная жертва Зуба… Да, книги об армии, в которых она представлена идеализированной, без недостатков и проблем, где каждый герой – офицер или солдат – списан с упоминаемых вами примитивных, бодреньких плакатов, – такие книги, преобладавшие долгие годы, были далеки от правды. Но впасть в другую крайность и изобразить воинское подразделение, где почти весь личный состав – либо откровенные подонки, либо замаскированные, либо люди, морально и психически ущербные, – разве это правда, Юрий Михайлович? Это просто другая ипостась неправды. Спору нет, многое в армии нуждается в совершенствовании. Но в том-то и дело, что в вашей повести путей совершенствования не показано. От нее остается чувство безысходности, мысль о незыблемости зла. Эта атмосфера нагнетается на протяжении всего повествования, обретая свою квинтэссенцию в ночном монологе Чернецкого в каптерке: «Если ты не будешь «стариком», придется быть «салагой», третьего не дано…» Мне, как человеку военному, ясно, что ваша повесть не о современной армии, реально существующей, а о некоем абсурдном в своей основе институте, который создан вашим воображением…» («Советский патриот», 1988, 2 марта). В том же духе выступил рецензент газеты «Красная звезда» П. Ткаченко. В большой статье «Не ради обличения» он сравнивает «Сто дней» с другими произведениями об армии и приходит к выводу, что «навязчиво претендуя на правдивость, повесть этим качеством во многом не обладает». В обоих публикациях подверглись критике активное использование автором солдатского сленга и описание казарменного быта.

Публикацию повести в целом положительно оценили писатели старшего поколения, в частности Вл. Воронов («Знамя», 1988, № 5) и критик-фронтовик А. Коган («Литературная Россия», 1988, 24 января). С большой статьей «О наболевшем» выступил известный прозаик военного поколения В. Кондратьев. В частности, он писал, что «повесть легко читается и что написана она живым современным языком, есть в повести выписанные характеры, но главное все же в том, что автор поднял животрепещущую болезненную тему, затрагивающую абсолютно всех, потому что дела нашей народной армии не могут не интересовать и не беспокоить всю страну. И поднял ее он – первым! И писал эту вещь почти без всякой надежды на публикацию. Давайте признаем это немаловажным качеством для писателя, к тому же молодого! Писать в стол – дело очень трудное…» («Литературная газета», 1988, 10 февраля).

Сосредоточившись на общественной значимости «Ста дней до приказа», мало кто из рецензентов в ту пору пытался оценить литературное мастерство автора. Одним из немногих это сделал критик П. Ульяшов в статье «Жестокие игры»: «Повесть Ю. Полякова написана профессионально и умело. Не отвлекаясь на излишние, не работающие на главную, интересующую его идею описания, четко обозначив проблему, автор сумел все действие повести «вместить» в двое суток, показав при этом при помощи ретроспекций и ассоциаций весь цикл армейской службы. Таков изобразительный итог повествования. Повествования, где ответы на поставленные вопросы не вычисляются, как то часто бывает, волюнтаристскими построениями автора, а как бы постигаются самими героями…» («Детская литература», 1988, № 4).

В «Юности», в № 5 за 1988 г. под заголовком «Сколько дней до приказа?» были опубликованы отклики, свидетельствовавшие в основном о поддержке читателями авторской позиции. «Солдатская повесть» Ю. Полякова, нарушив табу на реалистическое изображение армии, породила целую волну «разоблачительной» армейской прозы («Стройбат» С. Каледина, «Зема» А. Терехова и др.).

В 1988 г. повесть напечатана в сборнике «Сто дней до приказа. Повести», вышедшем в издательстве «Молодая гвардия». Впоследствии много раз переиздавалась. Включена в школьную программу. Переведена на иностранные языки. Неоднократно инсценировалась. По мотивам повести режиссером X. Эркеновым снят одноименный художественный фильм (Киностудия им. Горького, 1989). Однако зрительского успеха он не имел, так как создатели картины слишком далеко отошли от повести, создав фактически авторское кино.

Источник:

https://dom-knig.com/read_395847-117






















Перестройка

Интервью Анатолия Приставкина о первой публикации повести «Ночевала тучка золотая».

За повесть "Ночевала тучка золотая" писателю А. Приставкину присуждена Государственная премия СССР.

"И только правда ко двору"

Еженедельник "Аргументы и Факты" № 48 26/11/1988

С писателем Анатолием ПРИСТАВКИНЫМ беседуют наши корреспонденты Р. ВАЛИТОВА и Г. ЛЕБЕДЕВА.

КОРР. Анатолий Игнатьевич, недавно были опубликованы отрывки из вашей новой повести "Кукушата, или Жалобная песнь для успокоения сердца". Ее герои не знают правды о своем прошлом; растут этакими болванчиками, но наступает прозрение, которое оборачивается невероятной жестокостью с их стороны. В этой ситуации можно усмотреть аналогию с сегодняшним днем: восстановление исторических истин, ревизия сталинщины, брежневщины. Они вносят растерянность, сумятицу в умы, отмежевывают одних от других. Не окажемся ли мы в роли этаких кукушат?

ПРИСТАВКИН. Я хорошо знаю, что такое жизнь без биографии. Вместо собственной истории - легенда. Наступают странные сдвиги в сознании. Однажды, убежав из детдома, я провел около двух месяцев в яме, съел всю траву, насекомых, потом принялся за собственную руку. И меня оттуда никак не могли вытащить, я кричал и кусался, как звереныш. Я" стал им, а яма моей норой, единственным домом.

Правда это всегда болевой шок, но на нее вся надежда. Она должна питать нашу мораль, нравственность. Сталинщина такое натворила, что расхлебывать и расхлебывать. Фальсифицировалась история, происходила подмена культурных, нравственных ценностей. В какой-то степени нам тоже была уготовлена участь кукушат: корни отсечены, потому что прошлое за семью печатями упрятано и будущее за нас расписано.

И вдруг завеса с тайны слетела, и обнажилось многое из того, о чем мы не знали. Горечь, боль, разочарование, стыд, страх - какая волна чувств захлестнула нас, прозревших! Она разметала кого - налево, кого - направо. И это хорошо. Стало ясно, кто есть кто. Правда - это единственное, что вылечит наше общество, поможет делу перестройки.

Больше чем кто-либо, по-моему, сегодня это понимают писатели. Осознают всю ответственность момента, поэтому и книги у них рождаются такими горькими, такими беспощадными.

КОРР. Среди них и ваша повесть "Ночевала тучка золотая", с такой откровенностью заговорившая о том, о чем долго умалчивалось, - о лишении прав, уничтожении сталинским режимом целых народов. С поразительной прозорливостью повесть поставила национальные проблемы в ряд неотложных за несколько лет до конфликта в Нагорном Карабахе, Прибалтике.

ПРИСТАВКИН. Эта книга мое пережитое. Я ничего не придумал, все, о чем в ней рассказано, происходило на самом деле, и волею судьбы, которая забросила наш подмосковный детский дом на Кавказ, я стал очевидцем тех далеких событий. Знаете, один из тех, кто выселял тогда чеченцев, бросил мне упрек: "Зачем ты об этом написал? Это нельзя вспоминать... Подобные открытия нужны только на Западе".

Сейчас Суламбек Мамилов снимает по повести фильм. Суламбек подарил для нее несколько историй из своей жизни, за что я ему очень благодарен. Например, эпизод, когда могильными камнями стелют дороги... Этот человек все положил, чтобы делать мою картину. Пожертвовал "Хаджи-Муратом", съемки которого пробивал десять лет.

Снимается картина в тех самых местах. Когда чеченцы узнали, что денег на какие-то эпизоды может не хватить, они предложили свои.

После выхода повести моя московская квартира превратилась в "комитет по делам национальностей". Письма идут отовсюду. Их больно читать. Из головы не выходит письмо одного шофера. За год до окончания войны он попал в больницу, где лежало множество татарских детей. Потом они вдруг исчезли куда-то. Привезли новых, но и они вскоре пропали. Потерявшего сознание, его по ошибке отправили в морг. Очнулся он среди трупов тех самых ребятишек.

Позже шофер узнал, что татарских детей, родители которых бедствовали, были лишены пищи, крова, отправили на подкормку, но их желудки не выдержали, и они погибли.

А кто знает о страданиях крымских греков, которые, кстати, доставляли в осажденный Севастополь воду и среди которых не было предателей? Их выселили в Казахстан. Сибирь. А где они теперь?

А чеченцы-аккхинцы? Их так и не вернули в родные места, а только разрешили хоронить на своих старых кладбищах близких. В их домах, на их земле живут уже внуки и правнуки горцев, которых сюда тоже насильственно переселили. Они не виноваты ни в чем, но как разрубить этот узел?

Такое творилось в те годы, что кровь в жилах стынет. У меня друга распяли так же, как одного из Кузьменышей. Но не на заборе, на дереве. И то, что Колька спасает Алхузура, обретает в нем брата, - в этом философский, если хотите, христианский мотив повести. Распятие, вознесение героя и его воскрешение в облике другого, другой национальности.

КОРР. Вашу повесть называют обжигающей. Читаешь - и кажется, что сердце вот-вот остановится - не хватит воздуха. Расскажите, как она писалась и выходила в свет.

ПРИСТАВКИН. "Тучке" предшествовала другая повесть - "Солдат и мальчик". Она была написана в 1971 г., но ее раскритиковали за то, что автор увидел какую-то не известную никому войну. Ни один писатель-фронтовик меня не защитил. Позже я понял почему. Фронтовики знали войну со стороны фронта, тыл им представлялся некоей героической массой из баб, которые стоят у станков, мужиков, которые пашут поле. Этот стереотип очень надолго вошел в литературу. Я же показал тыл, оказавшийся пострашнее войны: банды, спекуляция, насилие над детьми, жесткая система отношений. Поэтому подвергся остракизму со стороны критики, и повесть не издавали книгой 11 лет.

Каждые десять лет я почему-то возвращался к теме: дети, война, сиротство. Каким-то особым образом выходить на материал мне не приходилось, наоборот, его приходилось поглубже прятать в себя, чтобы он не разорвал душу. Когда носить его становилось невмоготу, я хватался за перо и выплескивал. Так случилось и с "Тучкой".

В 1981 г. я закончил повесть, но у меня не было какого-то легального способа обнародовать ее. Причины не только в самой повести, а и в той обстановке, которая царила в стране, в Союзе писателей, где меня считали писателем боковым, ненужным. С 1969 по 1979 г. я не смог опубликовать ни строчки прозы. Как говорят, перебивался на очерках. Ко времени "Тучки" у меня в столе лежали еще три неопубликованные вещи: "Рязанка", "Судный день", "Солдат и мальчик". Обстоятельства складывались так, что я всегда работал, как говорится, с вывернутой шеей, потому что приходил к читателю с опозданием на 7 - 9 и больше лет.

Словом, я выбрал для обнародования повести не совсем легальный путь, но другого не было. Собрал у себя на квартире друзей и устроил читку. Когда обзванивал, соврал, что приглашаю на вино "Изабелла", которое недавно привез с Кавказа. Естественно, все пришли, и, выбрав момент, я попросил разрешения прочитать одну-две главы из "Тучки". На лицах отразилось неудовольствие, но деваться моим гостям было некуда.

И вот прочитал одну главу, вторую - слушают. Третью начал, чувствую - не могу больше, слезы душат... Кто-то отобрал у меня рукопись и стал читать дальше. Так мы просидели два с лишним часа, потом молча разошлись. Я понял, что что-то произошло. А один из гостей подошел ко мне и сказал с оглядкой: "Спрячь это...". Мой друг Леня Жуховицкий спрятал повесть у своих родителей. Была надежда, что, если те экземпляры рукописи, что лежали дома, арестуют, хоть один сохранится. Недавно Жуховицкие-старшие обратились ко мне с просьбой дать им почитать "Тучку" и очень удивились, когда узнали, что она долгое время хранилась у них в доме.

КОРР. А что произошло потом, после читки рукописи?

ПРИСТАВКИН. Произошло то, чего я никак не ожидал. Все мои слушатели позвонили почти одновременно и попросили почитать "Тучку". Я стал давать, и она пошла, пошла... На тот день, когда повесть стала уже в какой-то степени легальной, ее прочитали человек шестьсот. Среди них было очень много хороших, честных людей. Евтушенко, например, услышав от кого-то о "Тучке", попросил разрешения взять ее на неделю, но прочитал меньше чем за ночь. Разбудил меня в четыре утра и долго говорил о том, что значит для него эта повесть. Потом он мужественно поддерживал повесть до самого дня ее публикации.

Я долго добивался обсуждения повести в Союзе писателей, наконец оно было назначено на 20 декабря 1985 г. Вести его взялся Феликс Кузнецов, а содокладчиками вызвались Шугаев и еще несколько писателей. В Каминном зале Дома писателей набилось много народу, стояли на лестнице, в ресторане.

Заседание проходило бурно. Шугаев сказал, что нелитературно, ненужно и необъяснимо все, что касается положения на Кавказе. Кузнецов добавил, что повесть зазвучала бы, если бы Приставкин переделал этих непонятных черных людей в горах в оставшихся там фашистов. На что Игорь Минутко с возмущением ответил, что сейчас на глазах у присутствующих вы сотворяете из писателя диссидента.

КОРР. Как вы считаете, может ли сегодня повториться все то, что произошло с вами?

ПРИСТАВКИН. Думаю, что нет. Я сужу об этом хотя бы по тому, как прошло обсуждение романа Анатолия Злобина "Демонтаж". Не было страха перед микрофоном, не запрещали вести стенограмму. В будущем году этот сатирический роман о Сталине будет напечатан в журнале "Нева".

Но все же осмелились на такое обсуждение не прозаики, а очеркисты. Дело в том, что сам Союз писателей остался прежним. Подтверждение тому - наша неудавшаяся попытка ввести сменных секретарей. Пленум правления Союза писателей не проголосовал за него.

Но какие-то изменения уже происходят. Например, мне впервые не воспрепятствовали в поездке за рубеж, и я смог принять предложение Баварской академии искусств. У меня там был вечер, на который пришло много писателей-эмигрантов. Я встречался с Войновичем, Владимовым, Синявским. По приезде написал статью об эмиграции, о том, что в нашу культуру надо возвращать такие имена, как Некрасов, Коржавин, Войнович, Аксенов, Копелев.

КОРР. И все-таки, Анатолий Игнатьевич, что вас как писателя обнадеживает в нынешнем состоянии общества?

ПРИСТАВКИН. Я бы сказал, что основная надежда сегодня на тех людей, которые активно помогают перестройке. Среди них академик Лихачев, писатели Бакланов, Адамович, Евтушенко. Сейчас каждый совершает поступки, чтобы хоть на сантиметр продвинуть перестройку. Естественно, что я тоже пытаюсь это делать. Как только приехал из Мюнхена, добивался публикации произведений Войновича, и не только его.

Какие проблемы надо решать в первую очередь? Проблему детей и женщин. Французский утопист Фурье говорил, что нравственный и социальный уровень общества определяется отношением в нем к женщинам. Я добавлю - и к детям. По статистике только каждая пятая женщина в стране рожает без патологии. Детская смертность высока. Из того мизера средств, которые выделяются на здравоохранение, лишь 7% идет детским больницам и поликлиникам. Мы мало думаем о том, какое поколение вырастает, каким будет его нравственное и физическое здоровье.

КОРР. И в заключение нашей беседы разрешите поздравить вас с присуждением Государственной премии СССР!

https://aif.ru/archive/1650052

========================


ЧТО БЫЛО-ТО БЫЛО, НО БЫЛЬЕМ НЕ ПОРОСЛО.

В повести А. И. Приставкина «Ночевала тучка золотая», которая будет опубликована в третьем и четвертом номерах журнала «Знамя» за 1987 год, рассказывается о жизни беспризорников военной поры. В начале 1944 года один из детских домов Под­ московья, в котором нашли приют герои повести, переезжает на Кавказ. Подростки оказываются в местах, из которых незадолго до того были выселены чеченцы (как сообщает Советская историческая энциклопедия — в результате нарушения социалистической законно­сти). Для детдомовцев начинается жизнь, полная драматических событий.


Анатолий Игнатьевич, я обра­тил внимание на поставленную в конце рукописи дату: 1981 год...

— Это год написания повести. Я написал ее за полгода, но знаете, как говорят? — он писал столько-то плюс всю прожитую жизнь. Ни одну мою вещь я не вынашивал так долго в душе, в сердце. Быстро получи­лось потому, что долго я бы не смог — она жгла изнутри, по-насто­ящему жгла. Писать о том, что пережил, это все равно что опери­ровать себя воспоминаниями.

— Так то ваша собственная жизнь!?

— Ну, художественный опыт ни­ когда, конечно, не бывает букваль­ным слепком действительного опы­ та, но все же многое было так, как описано, так, как на самом деле...
— Вы были беспризорником, ез­ дили с детдомом на Кавказ!
— Да, я скитался во время войны, жил, помню, три месяца в одной ямке за лесом, думая, что это мой настоящий дом, моя, так сказать, законная ниша в жизни. Я был членом бродячей шайки, меня про­ игрывали в карты, словом, те места, где рассказывается о «блатном и беспризорном мире», написаны, уверяю вас, с личным знанием дела. Как и многое другое.
— Но дата в рукописи «1981 год» говорит о том, что между написани­ ем повести и опубликованием про­ шел достаточный срок. Очевидно, это тот срок, когда ваша рукопись «скиталась» по редакциям журна­ лов, являя собой образчик «беспри­ зорного» произведения литерату­ ры!
— Сейчас, когда счастливо за­ вершается печатная судьба повести, мне не хотелось бы вспоминать, где, как и по каким мотивам ее отверга­ ли. Лучше добрым словом помянуть тех, кто был ее друзьями, ходатая­ ми. Очень помогал Евгений Евту­ шенко и многие другие. Хотелось бы именно им посвятить книжное издание повести.
— Впервые о ней, если не ошиба­ юсь, упомянул в речи на писатель­ ском съезде Алесь Адамович, упо­ мянул в перечне произведений достойных, но еще не увидевших свет.
— Да, я ему очень благодарен. Первыми читателями случайно ока­ зались и мои студенты Литинститу- та. Я иногда провожу с ними семинары в лесу, у костра. Так вот, я как-то взял — чтобы разжечь костер — ворох скомканной бума­ ги. Это были варианты и черновики.
— Но ведь рукописи не горят, Анатолий Игнатьевич!
— Еще как горят! Но это были все-таки варианты... Потом ребята мне сказали, что не все сгорело, кое-что они взяли почитать, заинте­ ресовались.
— Мне бы не хотелось пред­ восхищать впечатление читателей, но, думаю, за журналом будут в библиотеках очереди. Думаю, вам вообще повезло, что нашелся жур­ нал, который, так сказать, удочерил вашу «беспризорную повесть».
Сказанное отнюдь не означает,
что все конфликтующие с некото­
рыми порядками в стране были
нравственно безупречны. Были и к социализму. Но часть этой цены честолюбцы, и мелкие задиры. уже пришлось отдать, когда ника­ Были и такие, кто добивался скан­
дальной известности у себя дома,
рассчитывая тем самым обеспечить
себе место за его пределами. Не
стану также утверждать, что се­
щим. Но ведь сегодня они, эти натуры, уже в духе и на крыльях времени, в русле общепринятых устремлений и обновленных подхо­ дов. Вчера им было гораздо труд­ нее.
ТИП ЧЕЛОВЕКА, готового с радо­ стной слезой «есть глазами началь­ ство», так как начальство и составля­ ет в его глазах отечество, издавна известен. Узнали мы и прямо проти­ воположный вариант: человек «ест глазами начальство» с гневом и воз­ мущением, но также готов уместить в его контуре всю страну, ее настоящее и будущее. Отожде­ ствление «по притяжению» сменя­ ется отождествлением «по отталки­ ванию». Ввиду исключительной рас­ пространенности начальства за его широченной спиной действительно трудно что-нибудь разглядеть: пе­
временем, другие, находясь в плену этого «временного» времени, всту­ пили в разлад с самим идеалом.
Хочу еще раз подчеркнуть, что определить позицию было очень непросто, поскольку среди наших многочисленных житейских нехва­ ток, в их общей основе,была и все еще остается главная — нехватка социализма в целом. Именно этот принципиальный «дефицит» высше­ го общественного качества обуслов­ ливал собой, как мы теперь посте­ пенно осознаем, все прочие, боль­ шие и малые, дефициты. Появилась и закоренела в своем безразличии к судьбам нашего движения толпа «существователей», взявших девиз: «А нам все равно, жить-то надо». К тому же повседневно и настойчи­ во миллионам людей морочили головы идеологи-схоласты — эти изобретатели «отчетно-показатель­ ного метода» в обществознании, согласно которому: «если факты выпадают из схемы — тем хуже для фактов».
Попробуем мысленно перенести хотя бы то, что мы ныне свободно высказываем, в том числе и с самых авторитетных трибун, в недалекое прошлое. Каков был бы финал многих современных откровений в условиях ушедшего времени? Ведь тогда и библейская заповедь: «Не судите, да не судимы будете» звучала с мрачной юридической буквальностью. Вот и выходило — задушить в себе потребность прав­ диво осмысливать время, если уж она появилась, человеку было про­ сто не по силам, но и реализовать ее нормальным путем тоже сил и воз­ можностей не было. В конце концов и бюрократия ничего бы не стоила, если бы не умела защищаться. А она умела (и теперь, надо полагать, не разучилась).
Не только по образованию и вы­ ношенному мировоззрению, но и по семейной традиции, профессио­ нальному опыту я из идейных — из тех, для кого дело социализма и поиска внутри него, научного осмысления его проблем очень рано стало кровным, совершенно личным. Поэтому наплывали мо­ менты — или чаша терпения посте­ пенно переполнялась, или какой- нибудь особенно возмутительный факт неожиданно падал в нее,— когда, несмотря на трезвое понима­ ние сиюминутных реальностей и возможных для себя последствий, смолчать означало все равно что спустить личное оскорбление, без­ ропотно снести пощечину. (О кон­ кретных фактах скажу чуть позже). Выбор тут, сами понимаете, чистая условность, а по высокому счету выбора нет. Как нет его, допустим, в «Быть или не быть» Гамлета, хотя знаменитый вопрос поставлен через
— В том, что редакция берет на
себя ответственность, я вижу знак ди, я был там...
Последствия теперь общепризна-
ны. «Проблемы в развитии страны
нарастали быстрее, чем реша­
лись,— оценивал эти последствия
в Политическом докладе ЦК XXVII
съезду КПСС М. С. Горбачев.—
Инертность, застылость форм и ме­
тодов управления, снижение дина­
мизма в работе, нарастание бю­
рократизма — все это наносило не­
малый ущерб делу. В жизни советские люди, которые также всегда зависит от мировоззрения. общества начали проступать застой­ многое понимали? Несомненно, Именно так — не от самой действи­ ные явления». следует, поскольку идея перестрой­ тельности, которая у всех перед
между автором и издателем.

- Но в ту пору, когда вы сели писать свою вещь, вы ведь не могли не думать о том, что скорей всего вы пишете, как говорится, «в стол».
— Писатель вообще не должен думать об этом. В стол или не в стол. Подобные мысли мешают писать объективно, раскрепощенно, безот­ носительно к тому, можно или нельзя. Он весь в предмете изобра­ жения. Мешает, если хотите, даже «попутный ветер» конъюнктурно- сти.
— Вы хотите сказать, что конъ- юнктурность бывает не только, так сказать, консервативная, как ставка на осторожность, бесконфлик­ тность, но бывает и конъюнктур- ность, исповедующая «скандальную прямоту», сенсационное фрондер­ ство и в конечном счете псевдосме­ лость!
— Именно. «Чего изволите?» — это относится не только к ретрогра­ дам. Не лучше, видимо, и смелость по команде, правда с соизволения. Конъюнктура и есть конъюнктура.
— Вы говорите о рыцарях завизи­ рованного вольнодумства!
— О них, о них. До перестройки они были в первых рядах, и сейчас могут быть в первых рядах. Теперь они говорят: «Что? Надо правду писать? Хорошо, напишем». И пи­ шут. Но эта правда, сами понимаете, ненатуральная, подмоченная, ибо не выношена сердцем. Это имита­ ция правды, имитация смелости. Вот почему писателей лучше делить не на смелых или несмелых, а на настоящих и ненастоящих.
— Меня все-таки подмывает вер­ нуться к тому, что дает художнику первоначальный импульс взяться за тему... Вы же прикасались к тому, над чем витало замалчивание. Но здравому смыслу и чувству истори­ ческой справедливости трудно сми­ риться с самим фактом замалчива­ ния. Если что-то в истории случа­ лось — разве можно делать вид, будто этого не было! Вот этого я не понимаю, Анатолий Игнатьевич!
— Я тоже, Александр Иванович.
— Эта манера замалчивания пе­ реживает свои странности, свои, можно сказать, сюжеты. Я помню, как первого космонавта Юрия Гага­ рина чествовали на Красной площади, я был там.

- А сейчас показывают документальную съемку, как Гагарин кому-то что-то говорит, а вот ко­му — «отрезано». Так ведь? Это был Хрущев.

— Ну и зачем нужно отсекать такие кадры? Это же было!

Читая «Тучку», я обратил внима­
ние на сцену, где чеченцы гладят
надписи на могильных плитах, ис­
пользованных для строительства до­
роги...

— Это рассказали мне друзья- чеченцы. Восстановление камней с могил предков — символ восста­ новления нации. И нужно об этом знать.

«Московские новости», номер 9 за 1987 год.



Перестройка

Спектакль по повести Владимира Войновича «Шапка»

9 декабря 1989 года на сцене московского театра «Современника» состоялась премьера спектакля Игоря Кваши
«Кот домашний средней пушистости». Пьеса Григория Горина по повести Владимира Войновича «Шапка».


================

«Счастливчики»

Александр Минкин,
Журнал «Огонек», номер 12 за 1990 год.


Господи Боже! Какое счастье, что все это в прошлом!
На сцене «Современника» сидит бездарный писатель и ваяет очеред­ной отвратительный лживый роман из жизни советских рыбаков. Трау­лер качается на штормовых волнах. У судового врача приступ аппендици­та. Рядом Канада, но туда нельзя. Высокосознательный врач-комсомо­лец не может допустить, чтобы из-за его слепой кишки потратилась валю­та и завалился план по спинке мин­тая. (А куда девается минтайский животик— по сей день абсолютная и, может быть, страшная тайна.) Сей­час врач стиснет зубы и с помощью капитана начнет сам себя кромсать.
«Давай, батя! Смелей!» — воскли­цает врач. «Не дрейфь, сынок! Я раньше на разделке работал!» — восклицает капитан.
В зале непрерывный хохот. Все уз­наваемо. все памятно. Мы. смеясь, расстаемся со своим прошлым и все никак не расстанемся.

Памятны такие романы про рыба­ков, сталеваров, доярок, кубанских казаков, секретарей райкома, кава­леров Золотой Звезды — все на одно лицо. Памятны интонации героев фильмов, радиотелетеатральных спектаклей — всегда героические, всегда восклицающие, ничем по сути не отличающиеся от интонаций пионеров. приветствующих очередной съезд:

За счастье жить в Отчизне лучезарной.
За мирный труд,
за светлую мечту—
Мы партии любимой благодарны,
Спасибо Леониду Ильичу!

Господи, кто же это сочинял? Господи Боже! Какое счастье, что
все это в прошлом!

Как мы жили — непонятно. Как мы изворачивались — страшно вспом­нить.

Чтобы не писать слово «Бог» с маленькой буквы, я всеми силами старался начать фразу с него. Нико­гда «Ради бога» — всегда «Бога ради». Но ведь были редакторы, ма­ниакально вычеркивающие даже са­мого маленького божка...

Бездарного писателя Ефима Рахлина талантливо играет Валентин Гафт. Писатель Рахлин — глубоко по­рядочный человек, фронтовик, 20 лет в Союзе писателей, 11 книг, ще­петильно честный, обидчивый, рани­мый.

Что ж это за жизнь у романиста! Работать мешает мающийся с похме­лья брат-писатель, курить надо на лестничной площадке и стряхивать пепел в консервную баночку, а тут откуда ни возьмись другой брат-писатель ненавидяще цедит:

— Не курите на лестнице, Ефим Симхович!
— Я— Ефим Семенович!
— По справочнику вы — Симхо­вич!

Боже мой! Сколько унижений! Как мы живем!

А судьба тут как тут: в Литфонде шапки дают. Секретарям — ондатра, лауреатам — нутрия, шантрапе — кролик. Рахлину кролик полагается. Шапка у него есть. Просить противно. Булгакова вспоминает: никогда и ни­ чего не просите, сами предложат и сами все дадут. Не тут-то было. Жена понуждает (жена очень симпа­тичная. Зина Кукушина. совершенно русская и по паспорту, и так). Иди. иди. сыну шапка нужна. Пошел. Вернулся оскорбленный. Кроли­ка не дали, попытались кошку всучить.

И пошло-поехало — «Я 20 лет в Союзе. 11 книг...». Повторяет в Лит­ фонде. повторяет на приеме у секре­таря СП (в прошлом— чекиста), по­вторяет жене и знакомым — «20 лет в Союзе. 11 книг... я не за шапку, я из принципа!»

Правда. Чистая правда — он ходит, жалуется, пишет заявления — из принципа. Он обижен, он оскорблен как человек и писатель.
Господи, Господи! Где же были ваши принципы, гражданин писатель, когда шельмовали великих и выш­выривали сперва из Союза писате­лей. потом из Союза Советских Со­циалистических Республик? Что ж вы тогда не возвысили голос про­ теста. не написали заявления?

Страшно. Вот и весь сказ. Протестовать по-крупному? Придут санита­ры. всадят шприц сквозь пиджак и рубаху, и — адью. И что будешь потом писать— записки сумасшед­шего? Если буквы вспомнишь.

Но жажда протеста прорывалась, конечно. И шла советская творче­ская интеллигенция на бой крова­вый за «книгу жалоб», чтобы напи­сать в кои-то веки правду: «Меня обвесили на 17 грамм и обсчитали на 13 коп.» Дорогой мой! Вас обвесили на жизнь, обсчитали на счастье, пре­вратили в мелкого агрессивного склочника.

На сцене скандал. Писатель Рах­лин, не помня себя от бесконечных унижений, укусил знаменитого писа­теля, лауреата, депутата, защитника мира, которого сам Горький «от­ крыл» (и который по пьянке сам о себе говорит: «Из меня писатель, как из говна пуля»), И про этот укус, про террористический акт, враже­ский голос немедленно сообщил.

Мечется по комнате Рахлин с тран­зистором в руках — ищет такое поло­жение антенны, чтобы сквозь свист и вой глушилки кое-как расслышать «Свободу».

Кончилась жизнь писателя и его жены — сотрудницы Гостелерадио. Остался страх. Звонок в дверь, зво­нок телефона, квадратик телеграм­мы — падает сердце, перехватывает дыхание— все может быть началом конца. И никто не поможет. И никто не вступится. Ведь и ты никогда ни за кого не вступался. Да и некому заступиться. Секретарь-чекист не простит. Члены секретариата не хо­тят мараться: кому Италия светит, кому— двухтомник.

Жуткий писательский мир: одни распределяют шапки, другие клян­чат шапки, и все с ужасом смотрят на молчащий телефон. Он хоть и мол­чит, а все слышит. Правда, по соседству живет писатель-диссидент (тоже вполне бездарный), но от его заступничества только хуже будет — это и ежу понятно. Вон, гляди-ка, в пустую диссидентскую квартиру входят слесаря, которых никто не вызывал, свет не зажигают, краны не чинят, шасть с фонариками к пись­менному столу— телефон, видимо, чинить пришли, двое в ватниках, а третий аккуратист, при галстуке, с пробором, очки блестят. Он и на секретариат придет, сядет скромно чуть в сторонке, и каждому члену вдруг захочется встать и громко ска­зать что-нибудь лояльное, патриоти­ческое, и украдкой оглянуться — от­ метил ли визитер? Мертвые писате­ли, мертвые инженеры человеческих душ.
Боже! Как грустна наша Россия! Кажется, Пушкин сказал. Кажется, после того как Гоголя прочел. Го­голь-очернитель вывел на сцену од­ них монстров — трусливых, лживых, лицемерных, а ни Пушкина, ни Кюхлю, ни декабристов — не вывел.

Дело в том, что талант живет в ином мире. Кажется, что в нашем, а по сути — в ином.

Дело, вероятно, в том, что существу­ет некий неизвестный и, слава Богу, не подвластный нам механизм, ме­шающий таланту страстно погрузить­ся в распределение шапок, путевок, в сыск и перлюстрацию.

Чепуха! Талант так же хочет и есть, и пить. Он так же мелок и подл, как мы. Врете! Не так! Иначе! Впрочем, это опять Пушкин...

И вот — пожалуйста — докричался Рахлин Ефим Симхович до инсульта. Через минуту — на тот свет, а он ко­стенеющим языком, почти нечлено­раздельно молит:— А-апку, а-апку! Шапку, значит. М-да. Гадкий, жал­кий, мелкий случай. Из-за какой-то шапки, из-за какой-то дряни — уми­рает.И другой, помнится, умирая лепе­тал: — Иэль, иэль! Шинель, значит. Бездарный чинов­ник, идиот (простейшего письма со­чинить не мог, только копировал), всего боялся, на Сенатскую не по­шел, за декабристов не вступался, против казней и ссылок голос не по­дымал. А из-за дряни, из-за шинели, на начальство восстал.

Господи! Какое счастье, что все это в прошлом!

Мы, смеясь, расста­емся с ним. а оно прощается и не уходит.
























================

Другие рецензии на спектакль:

Отзывы прессы о спектакле "КОТ ДОМАШНИЙ СРЕДНЕЙ ПУШИСТОСТИ"

"Кот домашний средней пушистости" - как раз о тех старых временах, не всегда, впрочем, добрых. Это комедия, правда, из жизни недобрых времен, проходивших под лозунгом "На-кось, выкуси!" Комедия-фантасмагория, комедия- гротеск. Комедия не только написанная, но и сыгранная в гоголевско-булгаковском духе".

"Театральная жизнь", 1990 год, №8.

"История советского Акакия Акакиевича закончилась тем, чем она должна была закончится, - мощным трагикомическим всплеском, в котором участвуют многие, но солирует Валентин Гафт. Виртуозно и долго лепивший свою роль по мелочам, "артист в силе" наконец отпустил волю фантазию, открыл шлюзы чувству сострадания и той самой неизъяснимой в словах горечи всепонимания, которая вдруг единит нас в общей беде и несчастью. Частность становится знаком жизни "под итого безумия", как сказал бы классик".

"Московские новости", 1990 год, № 3.

"Думаю, что в пьесе Войновича и Горина "Современник" нашел благодатный для себя материал. Его режиссура и актеры по-настоящему сильны, тогда, когда доподлинно знают про что играют. Это их знание - точное понимание самых сложных обстоятельств современной жизни, свойственное людям интеллигентным, кожей чувствующим все беды и боли родной стороны, - определяет особое качество искусства этого театра, о чем еще раз напомнила постановка Игоря Кваши".

"Экран и сцена", 1990 год,№8.

"Все мы выросли из гоголевской шинели. Последним у нас сегодня- Владимир Войнович и Григорий Горин. Выкроив из безразмерной мантии высокого отечественного гуманизма еще один смешной и трогательный кусочек - шапку из шкурки под скорняжным названием "кот домашний средней пушистости".

Мы, в зале, все время переспрашиваем себя: правда ли, мы уже не там на сцене? Правда ли, у нас здесь в зале, уже другое время? Смеемся ли мы уже над теми самими собой, расставаясь с ними смеясь, как завещал наш общий учитель Маркс?

Да, правда. И вдруг - нет, неправда. Рассказ о "хорошем человеке", не отнесенный на расстояние комической дистанции, свидетельствует: нет, пожалуй. Все еще не прошло. Не кончилось. И не только политически, сейчас дело не в этом, но и, прежде всего, художественно, эстетически. Мы еще сами там, на сцене, и как оно все обернется, пока до конца не осознали".

"Московский комсомолец", 24 декабря 1989 года.

===============

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

======================








Перестройка

Второе дыхание шестидесятников в эпоху освободительной Перестройки Горбачева.

33 года назад - в номере 9 за 1987 год журнала «Огонек» - было опубликовано интервью Феликса Медведева с легендарными поэтами-шестидесятниками: Евгением Евтушенко, Андреем Вознесенским, Робертом Рождественским и Булатом Окуджавой.

Эта публикация стала своеобразным коллективным портретом поколения Оттепели. В начале освободительной Перестройки Горбачева, те кто пережил реформы Н.С. Хрущева были счастливы от того что им удалось дожить до их логического продолжения. И не просто дожить, но и возглавить преобразования в стране. Именно те, чья молодость пришлась на хрущевской Оттепели пришли к власти во второй половине 80-х. Их романтичные помыслы и надежды были утоплены в трясине застоя. И вот теперь они брали реванш...


В том же 1987 году Леонид Парфенов и Андрей Разбаш начали съёмки художественно-публицистического фильма "Дети ХХ съезда".

В фильме Парфенов выступает как исследователь эпохи оттепели и поколения шестидесятников (среди героев фильма - все тот же Евгений Евтушенко, Егор Яковлев, Александр Бовин, Ю.Карякин, критик Ю.Буртин, Лен Карпинский и другие).

Молодой Парфенов завершает первую серию словами: "Были дети Арбата, вот дети XX съезда и коли мы дети Апреля, нам нужно понять родословную, понять гражданский, политический опыт поколения наших отцов - детей первой перестройки. Понять их взлет, их драму, их, может быть, трагедию, понять их сегодняшнее второе дыхание. Потому что без них не было бы нас и без их горького опыта мы никуда, никуда..."

Сейчас впору снимать фильм о детях Апреля...

======================

Из книги Феликса Николаевича Медведева " Мой друг – Евгений Евтушенко. Когда поэзия собирала стадионы… ":

...Это интервью вызвало бурную полемику, мешок читательских писем, перекличку зарубежных радиоголосов. А сколько язвительных комментариев было по поводу обложки. Четыре известных поэта: Вознесенский, Евтушенко, Рождественский, Окуджава – стоят на морозе, прижавшись друг к другу, и улыбаются в объектив. В дубленках, в модных сапогах, уверенные, довольные. Спустя месяц в телепередаче, где первый секретарь правления Союза писателей СССР В. Карпов принимает за чаем молодых писателей, один из них, размахивая девятым номером «Огонька» за 1987 год, будет взывать к состраданию советским шахтерам, очерк о нелегкой жизни которых помещен в том же номере. Это было настолько откровенно предвзято, неинтеллигентно, что «Комсомольская правда» вынуждена будет ответить на выпад репликой журналиста Ю. Гейко.

«Групповщина», «Левые берут»… Так восприняли материал «И были наши помыслы чисты…».

А началось с того, что «Огонек» готовил серьезнейшую публикацию антологии «Русская муза XX века», в которой история отечественной поэзии анализируется под углом зрения не искусствоведа, ученого, а авторитетного современного поэта Евг. Евтушенко. Такой личностной антологии, насколько мне известно, раньше не было. И вот, предваряя годовую публикацию (а она растянулась на несколько лет), я предложил в качестве своеобразного анонса напечатать фотографию Евгения Александровича. Обсуждение свелось к тому, что решили попытаться собрать поэтов, начинавших свой творческий путь в пятидесятых годах, провести с ними интервью и подготовить обширный материал.

Надо сказать, что дело это было не из легких. Не все поэты с радостью и решимостью согласились на встречу. Непросто было определить и само место их свидания. В редакции? В Доме литераторов? В Союзе писателей? Дома. У кого? На даче. У кого? С решительным гостеприимством предложил принять гостей у себя на даче в Переделкине Евгений Евтушенко. Все согласились. Долго обсуждали день встречи, у всех дела да хлопоты, зарубежные вояжи, совещания, заседания, приемы. Договорились и о дне. Очень жаль, что никто из нас, пытавшихся это сделать, не смог убедить Беллу Ахмадулину приехать в Переделкино. Она наотрез отказалась от участия в общем разговоре.

А остальное описано в материале, вошедшем в эту книгу. Надо сказать, что воспоминания поэтов о годах их молодости, о хрущевской оттепели, о дружбе друг с другом в ту пору, о литературных учителях, о старших товарищах были на то время, то есть на начало 1987 года, уникальной исповедью не только друг перед другом, но и перед читателями, гласным откровением-размышлением о попытке переустройства жизни, искусства после XX съезда партии.

В моей комнате висит фотография, запечатлевшая встречу в Переделкино. Гости дома только что с мороза вошли в помещение, разделись и начали дружеский разговор, который, кажется, не прерывался никогда. О чем-то говорит Евгений Александрович, склонился к нему, задумавшись, Роберт Иванович, держит в руке листок с моими вопросами, прижавшись к батарее, Булат Шалвович, под парсуной притулился и смотрит куда-то вдаль Андрей Андреевич. Для любителей поэзии это мгновение, запечатленное фоторепортером, я бы сказал – историческое. Думаю, что вряд ли оно повторится. В одну и ту же реку дважды не войдешь.

http://www.rulit.me/books/moj-drug-evgenij-evtushenko-kogda-poeziya-sobirala-stadiony-read-485529-5.html




















=========================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

=============================



Перестройка

Как реабилитировали Бориса Пастернака в эпоху освободительной Перестройки Горбачева.

19 февраля 1987 года Союз писателей СССР отменил решение об исключении из организации поэта Бориса Пастернака.

С этого символического акта начался долгожданный процесс творческой реабилитации великого писателя и поэта на его родине.

В январском номере журнала "Новый мир" за 1988 год - впервые в Советском Союзе Бориса Пастернака началась публикация его романа "Доктор Живаго". В январе-апреле 1988 года «Новый мир» опубликовал весь авторский текст романа, предварив его предисловием Д.С. Лихачева. В июне 1988 года «Новый мир» опубликовал развернутую статью о зарождении замысла и истории создания романа.

Законченный в декабре 1955 года, в СССР «Доктор Живаго» в течение трех десятилетий распространялся в самиздате и был опубликован только во времена освободительной Перестройки Горбачева.

Летом 1988 года был выписан диплом Нобелевской премии Пастернака и послан в Москву наследникам через его младшего друга, поэта Андрея Вознесенского, приезжавшего в Стокгольм. 9 декабря 1989 года медаль Нобелевского лауреата была вручена в Стокгольме сыну поэта — Евгению Пастернаку.

С 1989 года произведения Пастернака были включены в школьную программу по литературе.

=======================

«Пастернак с нами»

Андрей Вознесенский, председатель комиссии по литературному наследию Бориса Пастернака.

«Московские новости», 7 марта 1987 года.


19 февраля состоялось заседание секретариата Союза писателей СССР, на котором было отменено решение 1958 года об исключении Б.Л . Пастернака из Союза писателей.

Шаг беспрецедентный и при­нципиальный. Всего за неделю до этого Комиссия по литературному наследию поэта обратилась в секре­тариат с предложением из 14 пунктов, касающихся судьбы поэта и его произведений.

Первым пунктом была отмена решения об исключении из Союза Бориса Пастернака, великого поэта, одного из актив­ных организаторов Первого съезда писателей. Ныне­шнее незамедлительное решение секретариата — один из примеров ускорения и духовной перестройки в Союзе писателей.

На заседании сек­ретариата много и горячо говорили о нравственном аспекте этого шага, исходя из своего жизненного опыта, опыта разных поколений. Комиссия по наследию собралась в том же ампирном конференц-зале, где 30 лет назад был исключен из Союза великий художник.

В исповедальных выступлениях комиссии звучала боль за судьбы нашей литературы. Как случилось, что многие наши писатели, в том числе и достойные, в те давние годы, словно в наваждении, включились в неправедную кампанию против поэта и плели небылицы?!

Словно под тягостным гипнозом обвиняли себе подобного в несуществующих преступлениях? Механизм этого явления важно понять, уроки истории не проходят даром, истина ждет своего торжества - и биографии и судьбы важно воссоздать в их подлинном значении для потомства.

После заседания ко мне подошел один известный поэт и сказал, что потом я слышал от многих: «Жаль, что меня не было на этом обсуждении - душа моя просит покаяния. На нас всех вина». Выступавшие рассказывали, что Н.С. Хрущев, как оказалось, не читал романа, его науськивали интриганы, среди которых печальную роль сыграли и поэты-завистники. Они подсунули ему подтасованные выдержки из «Доктора Живаго». Поэтический роман был выдан за политического монстра.

Это вопиющий пример попирания истины и гласности, ведь ничего "антисоветского" в романе и не ночевало, это увидят все после публикации. Слушая рассказы выступавших, я, близко знавший Пастернака, как бы заново пережил весь ужас тех дней. Сколько во всей этой истории было трагической липы!

Альбер Камю писал: «Этот большой роман о любви не является антисоветским».

По атмосфере заседания комиссии читатель может понять нерв сегодняшней писательской жизни, атмосферу результативной гласности.

Пусть та тяжелая история с Пастернаком своим примером удержит от повторения подобного в будущем. Следом за Пастернаком должны быть восполнены все «белые пятна» в нашей культуре. Ни одной попранной судьбы не должно остаться в истории нашей литературы.

===================

Андрей Ковалёв:

Ещё до этого в 1986 году отец давал пресс-конференцию в Вене в рамках встречи государств-участников СБСЕ, и его спросили, кто его любимый поэт. Когда он ответил, что Пастернак, зал на какое-то время опустел: журналисты бросились сообщать в свои СМИ, что любимый поэт советского первого замминистра иностранных дел -- опальный Пастернак.

======================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

=============================






















я

"Добро пожаловать в Американский рай!"

Именно такой указатель встречает вас при въезде в Ки-Вест - самый южный город континентальных США.

Даже на полицейских машинах этого курортного городка красуется надпись не "На службе и защите закона", а "На службе и защите рая".

Так что же такого райского в этом чУдном местечке, претендующем на столь громкий небесный титул?

Во-первых, это самый теплый город в Соединенных Штатах. Температура здесь никогда не опускалась ниже нуля градусов по Цельсию.

Во-вторых, это самый позитивный из американских курортов. У всех туристов буквально с первых же шагов по острову Ки-Вест неизменно создается настроение умиротворения и отдыха. Весь город ведет неспешный образ жизни, гармонично сочетающийся с карнавальным антуражем и морем творческого креатива.

В-третьих, это, пожалуй, самый раскованный город США. Это настоящая эрогенная зона Америки. В ходе нашей экскурсии я покажу вам бар "Эдемский сад", куда разрешен вход только без одежды. Мы с вами увидим (а, по желанию, и посетим) ресторан сладких деликатесов с претенциозным названием "Лучше, чем секс". Именно Ки-Вест давно уже считается негласной столицей сексуальных меньшинств на восточном побережье США. Повсюду в городе можно увидеть радужные флаги - символ ЛГБТ-сообщества. Каждый год по главной улице города проходит самый большой в штате Флорида "гей-парад".

А в последнюю субботу октября в вольном городе Ки-Вест проходит карнавал боди-арта "Фантазия" ( подробнее о нем можно прочитать по ссылке: https://ed-glezin.livejournal.com/1136676.html ). На этом маскарадном шествии можно всё - наряжаться в неописуемые наряды или демонстрировать себя во всей красе, разрисовав тело, как подскажут фантазия и вдохновение.

Во многом именно благодаря такой раскованной и вдохновляющей обстановке в этом городе живет много творческих личностей. Самый знаменитый из жителей Ки-Веста - прославленный американский писатель Эрнест Хемингуэй. В ходе нашей экскурсии мы обязательно зайдем в его дом-музей, где он жил в 30-е годы прошлого столетия со своей второй женой Полин Пфайфер. Мы увидим не только его рабочий кабинет, где он написал множество известных книг, но и сможем понаблюдать за размеренным образом жизни истинных "владельцев" этого знаменитого на весь мир дома - шестипалых котов. Я расскажу вам, как у Хемингуэя появились эти уникальные кошки, и конечно же посвящу в подробности его личной и творческой жизни.

Рядом с домом Эрнеста Хемингуэя мы увидим старинный маяк, который был действующим во время проживания здесь нобелевского лауреата по литературе. Сейчас на территории маяка интересный музей, посетители которого могут подняться на смотровую площадку и полюбоваться изумительной панорамой центра города с высоты птичьего полета. Именно на этот маяк писатель ориентировался, когда возвращался навеселе домой из местных баров.

Мы сможем зайти в любимые питейные заведения Хемингуэя: "Sloppy Joe's" и "Captain Tony's Saloon". Они до сих пор борются за звание самого популярного у "Старины Хэма" - так зовут прозаика местные почитатели его творчества. Я обязательно расскажу вам, почему у каждого из баров есть на то свои веские основания. Но интересны они не только этим!

В этих же барах вы сможете не только попробовать любимый коктейль Хемингуэя - "дайкири", но и увидеть личные вещи писателя - ружье, с которым он охотился; горные лыжи, на которых он катался в Альпах; и его бейсбольную биту. В ресторане "Sloppy Joe's" находится стенд с фотографиями людей, как две капли воды похожих на "Старину Хэма". Именно в этом огромном баре ежегодно подводят итоги конкурса двойников Хэмингуэя, выбирая лучшего из них. Перед этим все претенденты принимают участие в специальном параде, который проходит по центру города. Его проводят 21 июля - в день рождения знаменитого писателя.

Кроме этого парада, в Ки-Весте 23 апреля каждого года проводят ещё один - парад независимости, в котором принимают участие армейские подразделения суверенной "Ракушечной республики". О том, почему Ки-Вест решил вдруг отделиться от США и чем это для него обернулось, я, конечно же, расскажу вам на экскурсии.

Кроме этого от меня вы узнаете древнюю историю этого города на острове и всего штата Флорида, в котором он находиться.

Мы с вами увидим все три военных форта на территории Ки-Веста. В самом большом из них - форте Захари Тейлора - сейчас музей, который, при желании, вы сможете посетить. Он отлично сохранился с момента своего основания в середине XIX века. Там вы сможете увидеть крупнейшую в Америке коллекцию настоящих пушек времен гражданской войны в США.

Мы погуляем по улице Дюваль - главному туристическому променаду в городе. Этот проспект начинается у берега Мексиканского залива, а заканчивается у Атлантического океана. На этой улице вы сможете почувствовать себя настоящим героем вестерна. Вас будут окружать оригинальные деревянные домики примерно столетней давности, с резными наличниками и балконами. Здесь расположено множество сувенирных магазинов, картинных галерей, кафе, ресторанов и уличных баров. Здесь же мы сможем зайти в самый старый дом в городе. Он был построен ещё в 1825 году. И сохранился до наших дней в первозданном виде. Внутри этого здания вы сможете увидеть подлинные интерьеры и понять как жили местные горожане 200 лет назад.

Ещё мы с вами посетим магазин при музее кораблекрушений Мэла Фишера. Там вы сможете не только посмотреть, но и приобрести подлинные сокровища с огромного корабля "Аточа". Он затонул у берегов Ки-Веста в 1622 году. Тонны золота, серебра, изумрудов и жемчуга сотни лет лежали под водой, пока их в 1985 году не обнаружил кладоискатель Мэл Фишер. Часть экспонатов с этого галеона вы можете увидеть в музее, а часть - в магазине. Там же в открытом доступе демонстрируется и настоящий серебряный слиток, который был отлит около 400 лет назад. Вы сможете его потрогать или сфотографироваться рядом с ним.

Ки-Вест ещё знаменит и своим "Зимним Белым домом". Именно в зимние месяцы здесь отдыхали и работали многие американские президенты, начиная от Гарри Трумэна до Билла Клинтона. Зайдя в здание, можно увидеть внутреннее убранство настоящей президентской резиденции и услышать увлекательный рассказ экскурсовода об образе жизни глав американского государства.

Если у вас хватит сил, вы ещё сможете зайти в интересную оранжерею с бабочками, посетить аквариум или посмотреть музей пиратов, где экскурсию превращают в настоящее шоу!

Вообще у нас с Вами будет индивидуальная экскурсия и я обязательно буду учитывать ваши индивидуальные предпочтения по программе нашего путешествия.

И, разумеется, у вас будет возможность сфотографироваться у "нулевой мили". Именно от этого места начинается знаменитая трасса номер 1, которая проходит через все штаты - с юга на север - и заканчивается на границе с Канадой. А также вы сможете запечатлеть себя у бетонного буйка, который символически обозначает самую южную точку континентальных Соединенных Штатов.

После долгой экскурсии вы наверняка захотите отдохнуть. Это можно будет сделать на одном из местных пляжей с песчаным берегом. А ещё, в самом центре города, можно заглянуть на фабрику по изготовлению рома и продегустировать туземный крепкий напиток под названием "Пилар" - домашнее имя супруги Хемингуэя Полин, с которой он прожил все годы на Ки-Весте.

То же имя "Пилар" носит и рыболовный катер Эрнеста Хемингуэя. Его можно увидеть по дороге из этого курортного города (или при заезде на остров). Дорога между Майами и Ки-Вестом очень живописна и достойна отдельного рассказа. Так что нам с вами в пути тоже не придется скучать ;) Мы проедем через гряду островов архипелага "Флорида-кис" по 42-м мостам. Самый большой из них - "Семимильный мост". Проезжая по нему, мы поднимемся на высоту 20 метров и у вас будет полное ощущения полета над водой!

По пути в Майами при благоприятной погоде мы ещё и сможем насладиться романтичным закатом над Мексиканским заливом.

После нашей экскурсии вы с полным основанием сможете сказать: "Я побывал(а) в раю!" ))


Автор - Эдуард Глезин,
кандидат исторических наук.






Collapse )

Обращайтесь, не стесняйтесь ))

Эдуард Глезин
Кандидат исторических наук.

Тел.:
+1-786-916-73-22 (WhatsApp, Viber)

E-mail:
glezin1973@yandex.ru

Skype:
ed-glezin

С удовольствием покажу вам всё самое красивое и интересное в Майами и Флориде. =========


Перестройка

Как состоялось творческое возвращение Владимира Набокова на родину в эпоху Перестройки Горбачева.

В августе 1986 года впервые в СССР было опубликовано произведение опального русского писателя и поэта Владимира Владимировича Набокова.

Пионером решительного поступка довольно неожиданно стал журнал “Шахматное обозрение - 64” (главный редактор Анатолий Карпов - двенадцатый чемпион мира по шахматам (1975—1985) и заместитель главного редактора Александр Рошаль). В августе 1986 года в №16 (758) журнал опубликовал несколько страниц из романа — воспоминаний “Другие берега”, в которых Набоков рассказывал о своем излюбленном занятии — составлением шахматных задач. Предисловие к первой публикации Владимира Набокова написал Фазиль Искандер.

В октябре 1986 года журнал "Октябрь" первым в 1986 году познакомил отечественную читающую публику с лирикой Набокова.

И, наконец, первая публикация романа Владимира Набокова "Защита Лужина" состоялась в журнале «Москва» № 12 за 1986 год.

«Защита Лужина» - роман о бегстве от жизни в игру, фантазию, творчество, о том, как трудно выйти в метафизику, минуя повседневную реальность. Самый известный среди широкой публики русский роман Набокова.

В основе сюжета — история жизни аутистичного шахматного вундеркинда Лужина, в образе которого угадываются черты друга Набокова — Курта фон Барделебена. При этом существенно, что Лужин русский — подробно описано его детство, отношения с родителями, гимназия и эмигрантская среда в Берлине.

===================

Александр Сегень:

«Сйчас даже трудно представить себе, что для русского читателя, жившего в СССР полвека тому назад, этого писателя вообще не существовало. Он был запрещён как эмигрант, как сын одного из главных организаторов и руководителей партии кадетов, враждебной большевикам, как буржуазный эстет, как человек, никогда в жизни не собиравшийся возвращаться в Россию: «какой бы жалостью душа не наполнялась, не поклонюсь, не примирюсь». А если во сне «в Россию поплывёт кровать», то сразу же — «и вот, ведут меня к оврагу, ведут к оврагу убивать».

В СССР Набокова читали только из-под полы, привозили тайком из-за бугра, передавали друг другу для прочтения на день, на два от силы.

«Шахматы — могучее орудие интеллектуальной культуры!» «Дорогу шахматам в рабочую среду!» — под такими лозунгами, начиная с 1924 года выходил в Москве шахматный журнал «64» (количество клеток на доске). В эпоху ранней Перестройки можно было на одном из очередных номеров поставить иной девиз: «Дорогу Набокову!»

Шахматное обозрение «64» возродилось в 1968 году Александром Рошалем благодаря содействию тогдашнего чемпиона мира по шахматам Тиграна Петросяна, и вот в 1986 году Рошаль решил совершить дерзкий поступок — он опубликовал всё ещё запрещённого Набокова, отрывки из романа «Другие берега» под тем предлогом, что в них ярко описаны тонкие нюансы шахматной игры. Вызванный в партийные верхи, главный редактор «64» именно этим предлогом и прикрывался, как щитом. Да ещё и предисловием Фазиля Искандера, где было: «пришло время печатать Набокова на родине», «гомеопатические дозы иронии и скепсиса по отношению к новой России, нещедро рассыпанные в его произведениях, не должны никого страшить» и «тоска по России, прорывающаяся в его романах, вероятно, наиболее пронзительная струя в его творчестве».

В итоге всё сошло с рук, партийные боссы ограничились только остроумным эпитетом «шахматное оборзение».

Прекрасно помню то время. Писатель Михаил Попов, с которым я вместе стал работать в журнале «Литературная учёба», буквально грипповал Набоковым, давал мне тайком читать его романы, и мы вместе с ним рыскали по московским газетным киоскам в поисках смелого номера шахматного оборзения. Но его уже растащили. Изголодавшийся народ хватал и пожирал тогда всё подряд. Это сейчас его ничем не удивишь, кроме цены.

Но вскоре можно было утешиться — сразу следом за шахматным оборзением ещё больше «оборзел» журнал «Москва». Видя, как не наказали Рошаля, тогдашний главный редактор «Москвы», замечательный русский прозаик Михаил Николаевич Алексеев, первым побежал по только что проложенной лыжне. Он опубликовал «Защиту Лужина», и Набоков, наконец-то, сделал свой ход в СССР, поставив шах загибающейся советской цензуре!

— Мы что, и «Лолиту» стерпим? — возмущались чиновники.

Спустя два года всемогущий Главлит, чудище цензурное, подал в ЦК КПСС прошение разрешить «перевести из спецфондов в общие фонды библиотек произведения авторов-эмигрантов, выехавших за рубеж в период с 1918 по 1988 год». И горбачёвский ЦК разрешил. Публикации повалили, как из рога изобилия, со временем пришлось стерпеть и «Лолиту», и читатели с удивлением не обнаружили в ней ничего порнографического, неприличного, скабрезного, наоборот, услышали гимн любви.

А тогда, в 1986 году, приходилось довольствоваться великолепным шахматным этюдом под названием «Защита Лужина». Но и это было немало. Особенно, если учесть, что именно этот роман, вышедший в Берлине в 1929 году, принёс писателю славу. Нет, конечно, не мировую, но славу хотя бы среди знатоков и истинных гурманов русской словесности. При этом и две предыдущие крупные вещи Владимира Владимировича — повесть «Машенька» и роман «Король, дама, валет» ничуть не хуже, сильные и стилистике, и в психологизме. И, тем не менее, именно «Защита Лужина».

Источник: http://moskvam.ru/applications/shirokiy-krug/prilozhenie4_22.html

===========================


Искус "запретного" плода.
К выходу произведений Владимира Набокова.


"Московские новости", 22 февраля 1987 года, №8 (346).

В Москве огромным журналь­ным тиражом издан Владимир Набоков: подборка стихотворе­ний в «Октябре», роман «Защита Лужина» в «Москве». О жидается «Николай Гоголь». Легенда о На­бокове сменяется знанием его творчества.

Уверен, критика найдет свои краски для характеристики этого блудного сына русской литературы. Но, как всякое мощное явление культуры, он шире, глубже, безусловно, верных критических оценок — хрустальная (чистая, блестящая, холодноватая) русская речь, литературная маска, гротеск, неумело подавляемая ностальгия и пр., и пр.

Теперь самый главный вопрос: как встретит Набокова современный советский читатель — прежде всего молодой, отделенный и отдаленный от него огромным пластом времени («Лужин» написан более 50 лет назад), государственными границами и политическими убеждениями. Автор давно ушел в мир иной и ничего не прибавит к сказанному им, разве что мы по привычке будем читать между строк. Это — как встретят? — не простой вопрос и для тех, кто впервые войдет в мир Набокова, и для тех, кто читал его ранее. Видимо, последних не так уж мало, если публикуются суждения о прямом воздействии Набокова на творчество ряда наших писателей.

Возникает своеобразная коллизия в системе «читатель — книга», характерная для последнего двадцатилетия. Речь идет о случайных и неслучайных временных провалах в общении автора и читателя. При этом об авторах и задержавшихся книгах не только говорят, но и много пишут, часто они становятся классикой для критики при, увы, отсутствии широкого читателя. Иногда это долгое ожидание встречи умножает ее энергетический потенциал: сорвавшаяся на читателя лавина создает эффект удесятеренного праздника. Так было с книгами М. Булгакова. Но бывает «запоздавшая» книга, когда-то с трудом добытая в рукописи, почти не задевает читательскую массу — аромат новизны невозвратимо утерян, творческие находки стали достоянием более поздних и доступных авторов. На мой взгляд, такая судьба постигла «Дублинцев» и «Портрет художника в юности» Джойса; не исключено, что она не миновала бы «Улисса». Хочется верить, это не произойдет с прозой и стихами Набокова, но что-то заставляет предполагать, что мощной волны длительного читательского энтузиазма может и не быть. Теперь у меня на полках теснятся тома Белого и Ахматовой, Цветаевой и Платонова, Булгакова и Кафки, и некогда слепой рукописный текст хемингуэевского романа «По ком звонит колокол» преобразился в увесистое подарочное издание (к сожалению, со скверными иллюстрациями). Но я все-таки без конца обращаюсь к самодельным книжкам, и выдранные из журналов «Красная Новь» и «Звезда» еще в детские годы «Охранная грамота» Пастернака и «Египетская марка» Мандельштама ближе мне потому, что они часть моей жизни, жгучего интереса и признательности авторам, поиска и свободного выбора. Да не поймут меня так, будто хочу, чтобы каждое читательское поколение проходило через свой искус «запретного,’ плода. Жизнь показала, что всякая запретность призрачна, а вот «плод» — настоящий. Желанный, лично необходимый, неизъяснимо заманчивый, превзошедший ожидания. Так хотелось бы, чтобы и теперь впервые приступающие к чтению новой волны публикаций известнейших писателей и поэтов (Набоков — не единственный, выходят Гумилев, Ходасевич, Замятин) познали бы полную и ясную радость общения с книгой, которая не разочаровывает.

Владимир ЛЕКСИН,
профессор,
доктор экономических наук.


======================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

=========================



Collapse )

Перестройка

Как благодаря Горбачеву в "Московских новостях" был опубликован некролог Виктору Некрасову.

Знаковый для политики Гласности некролог «Умер Виктор Некрасов» был опубликован в газете «Московские новости» № 37 (375), 13 сентября 1987 года.

Надежда Фадеева (внучка Николая Бухарина):

Некролог Виктору Некрасову был опубликован только тогда, когда дал свое согласие Горбачев.

Владимир Шевелев (который с 1989 года входил в редколлегию газеты "Московские новости"), с которым я дружила позвонил мне и сообщил о смерти писателя - эмигранта Виктора Некрасова. Он сказал, что Егор Яковлев (главный редактор газеты "Московские новости") позвонил Александру Николаевичу Яковлеву и просил разрешения опубликовать некролог. И тот ответил, что должен связаться с Михаилом Сергеевичем и перезвонит.

После одобрения Горбачева некролог был напечатан в еженедельнике "Московские новости".



==========================

Из интервью Виктора Лошака:

Когда МН напечатали некролог писателю-эмигранту Виктору Некрасову в 1987 году, секретариат ЦК КПСС голосовал по вопросу о снятии Егора Яковлева с поста главного редактора. Тогда это была обычная практика - секретарям ЦК рассылался проект постановления, который они подписывали или не подписывали. "За" были Лигачев, Зайков, Воротников - в общем, большинство. Уже готовое постановление, видимо, отказались завизировать члены Политбюро Александр Яковлев и Эдуард Шеварднадзе. Не появилось на нем и никаких резолюций генсека. В итоге постановление так и не было принято.

Источник: https://ria.ru/20101001/281234682.html

=============================

Писатель-эмигрант Виктор Некрасов скончался в Париже 3 сентября. Газета Егора Яковлева публикует некролог, подписанный Григорием Баклановым, Булатом Окуджавой, Вячеславом Кондратьевым и Владимиром Лакшиным. Интеллигенция воспринимает статью как глоток свежего воздуха. Это была его идея, рассказал в интервью для этого проекта Валентин Фалин, тогда — глава АПН (издатель «МН»). После публикации, говорит он, «были немалые сложности».

Этот текст – снятие табу с запрещенного прежде в печати имени. На следующий день после выхода газеты главные редакторы главных изданий Москвы были вызваны в ЦК КПСС партийным идеологом Егором Лигачевым. Встреча была неожиданной, утверждает в своей книге Леонид Кравченко, тогда — зампредседателя Гостелерадио: «Собрались словно по тревоге. Все возбуждены, озадачены, у каждого в глазах немой вопрос: «Что случилось?». По всему чувствовалось, что и Лигачев нервничал».

Как вспоминает Кравченко, «Егор Кузьмич особо подчеркнул, что встречу он проводит от имени Политбюро ЦК партии».

Один из подписавших некролог — главный редактор журнала «Знамя», писатель Григорий Бакланов, присутствовавший там, вспоминал позже: «<…> Лигачев только что не орал на редактора, Егора Яковлева: как, мол, посмел вообще печатать некролог! В седую его голову и мысль такая не вступала, что лишись он завтра своей должности, и кто он? Старец никому не нужный, мало ли уже сменилось таких временщиков, некогда всесильных: Лигачев? Кто такой Лигачев? А книга Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда» уже осталась в литературе, в истории нашей культуры».

«Начал издалека, – вспоминает в свою очередь Леонид Кравченко. – Рассказал о сложной идеологической обстановке в стране, о том, как много появляется в нашей печати непроверенных фактов, сведений и откровенной дезинформации. Подчеркнул, насколько ответственны должны быть перед народом все мы, журналисты, когда сообщаем о том или ином событии или когда даем свои оценки, трактовки тех или иных явлений. Ну а когда речь идет о людях, тогда тем более мы должны быть точны, щепетильны. Необходимо все время помнить, подчеркивал тогда Лигачев, о чувстве патриотизма, чувстве высокой ответственности перед народом. И здесь он неожиданно сослался на свежий номер «Московских новостей», который, как выяснилось, и стал непосредственным поводом для проведения совещания».

Лигачев тоже пишет об этом эпизоде в своей книге, говоря, что “публикация вызвала в ЦК большое неудовольствие”, так как “новые подходы к оценке наших соотечественников, по разным причинам выехавших за рубеж, еще не утвердились”. (Об открытом письме десяти других известных эмигрантов «Пусть Горбачев предоставит нам доказательства» см. 29 марта 1987.) “Михаил Сергеевич, – вспоминает Лигачев, – будучи в отпуске в Крыму, позвонил, поручил мне на очередном совещании главных редакторов газет и журналов сообщить о занятой нами позиции. Кроме того, на совещании была оглашена справка заместителя заведующего сектором газет С.С. Слободенюка, из которой явствовало следующее. Оказывается, Слободенюку позвонил тогдашний заведующий отделом культуры ЦК Ю. П. Воронов и сказал, что «Литгазета» и «Московские новости» намереваются печатать некролог в связи со смертью Некрасова. Слободенюк проинформировал об этом секретаря ЦК [Александра] Яковлева, а затем передал [Юрию] Воронову, что указание секретаря ЦК таково: некролог не печатать. Об этом же Слободенюк сообщил в газету «Московские новости». Однако главный редактор «МН» Е. Яковлев указание секретаря ЦК А. Яковлева не выполнил».

На встрече редакторов в ЦК, пишет Лигачев, Егор Яковлев «утверждал, что никаких указаний из ЦК он не получал, а это прямо противоречило справке Слободенюка», поэтому, мол, и «разгорелся сыр-бор». Свидетель перепалки, Леонид Кравченко, подтверждает: Лигачев был возмущен именно тем, что «заметка появилась, несмотря на то, что редактор газеты Егор Яковлев был предупрежден о нецелесообразности такой публикации». Но главный редактор “Московских новостей”, по словам Кравченко, начал спорить с этой претензией: «Он заявил, что действительно был звонок от работников идеологического отдела ЦК с предупреждением о нецелесообразности публикации, но после этого он, главный редактор, связался с Александром Николаевичем Яковлевым, тоже членом Политбюро, и публикация заметки была разрешена». Лигачев возмущен тем, что Яковлевы сговорились за его спиной: накануне, на заседании Политбюро, вспоминает Кравченко слова Лигачева, «было принято единодушное решение «отмолчаться» по этому поводу, и [Александр] Яковлев не высказал там иной точки зрения».

Перепалка в ЦК закончилась тем, что Егор Яковлев «под честное слово снова подтвердил участие [Александра] Яковлева в согласовании публикации. На это Лигачев в довольно жесткой форме заявил: «Ну что ж, тогда это личное дело товарища Яковлева. А я вам делаю замечание и предупреждение от имени Политбюро. Другие члены Политбюро имеют такую же, как у меня, точку зрения».

В свою очередь, Александр Яковлев подтвердит в мемуарах: он действительно давал добро на эту публикацию Егору Яковлеву, а Лигачев, через отдел пропаганды, действительно ее запрещал.

Лигачев утверждает также, что после совещания Егор Яковлев написал на него жалобу в ЦК, «которую на журналистском жаргоне правильнее всего было бы назвать “телегой”». «Почему в мой адрес? Только потому, что я проводил совещание? – не понимает Лигачев. – Но ведь я высказал позицию не только свою, но и Горбачева. Вдобавок, запрещал-то публикацию некролога вовсе не я, а секретарь ЦК Яковлев. Горбачев поступил с “телегой” весьма своеобразно: он разослал ее для ознакомления всем членам Политбюро. Никто, ни сам Михаил Сергеевич, никто другой, не высказал мне в связи с письмом главного редактора «МН» каких-то замечаний. Но то, как использовали жалобу, поневоле наводило на размышления: тут, с одной стороны, отчетливо прочитывалась поддержка Е. Яковлева, а с другой — легкий «щелчок» в мой адрес».

Публикация рассматривается на заседании Политбюро, и там достается обоим Яковлевым, только редактору “Московских новостей” – заочно, а партийному идеологу претензии были высказаны в глаза. “Редактор совсем распустился, потерял всякую меру, – так он вспоминал суть претензий своих коллег. – Пора снимать его с работы. <…> Ты знаешь, что Некрасов занимал откровенно антисоветские позиции? Меня упрекали за слабое руководство печатью, за то, что печать «распустилась»”.

Это столкновение по линии Лигачев–Яковлев стало первым зримым для руководителей СМИ. «Нам, может быть впервые, тогда стало ясно, что между двумя лидерами перестройки, Лигачевым и Яковлевым, возникли, нарастали, обострялись противоречия, которые рано или поздно могли привести к полному разрыву отношений, – вспоминает Кравченко. – И если Александр Яковлев позволил себе занять такую откровенную, обнаженную позицию, значит, он мог это сделать, только рассчитывая на поддержку Горбачева. Противостояние нарастало. Порой доходило до абсурда. На одном совещании слышишь одно, на другом — другое. Иногда на одном совещании, если там выступали оба — Лигачев и Яковлев, приходилось выслушивать полярно противоположные точки зрения на одну и ту же проблему. Журналисты в редакциях стали делиться по признаку ориентированности на тот или иной курс. Это был очень сложный период для нашей журналистики».

Сам Егор Яковлев вспоминал об этой встрече так: «Мы единственные в Москве, кто отозвался на смерть Виктора Некрасова: опубликовали десятистрочную заметку. [Ответственный за идеологию Егор] Лигачев собирает главных редакторов ведущих газет и устраивает мне публичную экзекуцию».

Согласно воспоминаниям «архитектора гласности» Александра Яковлева, главный редактор газеты эту публикацию согласовал с ним, но Лигачев запретил ее через отдел пропаганды. То есть текст вышел, несмотря на его запрет. «Практически это было первое публичное столкновение двух членов Политбюро, причем в острой форме», – объясняет Александр Яковлев.

Однако происходящее в СССР коллеги-эмигранты оценивают иначе. Об ощущениях тех дней говорил в эфире “Свободы” Владимир Войнович: «И вроде бы все честь по чести. И уголок в газете отвели приличный, и фотографию, где покойный изображен молодым, темноволосым, с обаятельной улыбкой, а не грустным, морщинистым стариком, каким он на самом деле ушел из этого мира. В некрологе вроде и сказано достаточно много: автор повести “В окопах Сталинграда”, офицер саперного батальона, он стоял у истоков правдивого и честного слова в нашей литературе о войне. Но тут же и ложка дегтя, словно в песню Окуджавы вставили куплет из Долматовского: “Его отъезд за границу и некоторые выступления там в первые годы его эмиграции отдалили его от нас”».

Источники:
http://gorbymedia.com/post/09-13-1987
http://gorbymedia.com/post/09-14-1987
http://gorbymedia.com/interviews/falin
https://archive.svoboda.org/50/Files/1987.html#1987-6

=======================

В Москве взорвалась идеологическая бомба — «Московские новости» опубликовали некролог о Некрасове, подписанный Григорием Баклановым, Булатом Окуджавой, Вячеславом Кондратьевым, Владимиром Лакшиным. В осторожнейшей форме, но это было как бы извинение перед тем, кого советская власть изгнала за пределы страны.

http://nekrassov-viktor.com/Funeral.aspx

==================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

================





я

Музей Эдгара По в Филадельфии.

Писатель, поэт, редактор и литературный критик Эдгара Аллана По жил и работал в этом доме в 1843 году, вместе со своей женой Вирджинией. Всего в Филадельфии он прожил около семи лет (с 1837 по 1844 годы) в разных домах, но этот дом единственный, который сохранился.
После него в доме жили еще несколько семей, пока его не купил поклонник писателя Ричард Гимбел в 1933г, отреставрировал его, и открыл в качестве музея.

Что же делал Эдгар По в Филадельфии?

===========

Выпивал

В Филадельфии Эдгар пристрастился к жгучей смеси абсента и бренди.

В городе есть легенда, что после глотка этого адского пойла его давний друг Хёрст (адвокат и страстный орнитолог) начинал угрюмо требовать от По зачитывать вслух его знаменитого "Ворона".

============

Проиграл

В июле неважно какого года Эдгар отправил несколько историй на конкурс в местное издание "Philadelphia Saturday Courier". Приз он не выиграл, но пять рассказов опубликованы были.

Правда без указания его имени.

================

Стал лидером мнений

Когда журнал Graham’s Magazine опубликовал рассказ Эдгара "Убийство на улице Морг.", главред не прогадал.

То был первый современный детектив.

Разместив рассказ на страницах журнала, писатель увеличил количество подписчиков издания с пяти тысяч до тридцати семи.

Уже в октябре того же года, парижская газета Le Commerce перевела и опубликовала историю у себя.

Название рассказа изменили, а имя автора, как водится, не указали.

==============

Познакомился с Диккенсом

Чарльз Диккенс ездил по Америке. У него был писательский тур. Встретились писатели в Филадельфии. Эдгар впечатлил Диккенса способностью угадывать развязки историй и произведений.

Диккенс даже пообещал отыскать британского издателя для "Страшных рассказов" По.

=============

Сочинил биографию

В феврале 1843 года старый друг писателя Генри Хёрст публикует в филадельфийской "Saturday Museum" коротенькую биографию По. Заметка полна ошибок и неточностей.

Говорят, вся неправда записана со слов Эдгара верно.

=================

Разбогател на $100

История о пиратских сокровищах "Золотой жук" наконец-то принесла Эдгару победу в писательском конкурсе. За рассказ "Золотой жук" автору достался приз в сто долларов и постановка истории на сцене Американского Театра в Филадельфии.

В этот раз французская версия истории про скарабея уже упоминала имя автора.

======================

Ушёл в юристы

После победы в литературном конкурсе, По решается учить юриспруденцию в офисе Генри Хёрста. Того самого, с которым уже выучился мешать абсент и бренди.

===============

Пошёл в массы

После триумфа истории про золотого жука, По дебютирует как лектор. Его выступления и лекции об американской поэзии собирают толпы.

Через год писатель покидает в Филадедльфию и едет в Нью-Йорк.

=================

..Филадельфия очень гордится совей связью с писателем. Дом, в котором жил Эдгар открыт для свободного посещения по пятницам, субботам и воскресениям.

Источник: https://losangeles.zagranitsa.com/blog/3367/chto-delal-edgar-po-v-filadelfii

Больше фото тут: https://public.fotki.com/Ed-Glezin/28534/2019-11-/5hd7b/



Перестройка

Автограф по любви.

Ровно 5 лет назад светлана фарбирович совершила без преувеличения героический поступок. После тяжёлого рабочего дня она ещё несколько часов простояла в очереди за автографом Михаила Горбачева. Дело было на презентации его книги "После Кремля". Мимо уже прошел Андрей Макаревич и тысячи других поклонников Михаила Сергеевича, с желанной подписью на книжной новинке. Когда уже в первом часу ночи Светлана приближалась к столику за которым сидел Президент СССР, окружившие его плотной стеной помошницы строго-настрого запретили просить подписывать книги адресно, то есть не называть никаких имен. Увидив мою тогда ещё невесту, Горбачев посочувствовал, что ей пришлось так долго стоять. На что она ответила, что делает это для своего молодого человека, который является "Вашим большим поклонником". Михаил Сергеевич восхитился: "Эх, молодежь! На что идете ради любви!" и спросил, как зовут молодого человека? Света назвала моё имя и заслуженно получила этот уникальный автограф.