Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Перестройка

(((((((((((((( Г Л А В Н О Е ))))))))))))))))))

Приглашаю всех в созданную мной "В контакте" группу
«ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»
http://vkontakte.ru/club3433647
==========================================================
МОИ ОСНОВНЫЕ ПОСТЫ:
Про самое свободное путинское телевидение:

«Народ хочет знать»: когда нам перестанут врать?
http://ed-glezin.livejournal.com/94626.html
Collapse )
АНТИФА

Тэргуд Маршалл - человек отменивший сегрегацию в американских школах.

Тэргуд Маршалл – знаковая фигура в американской истории. Именно он стал первым афроамериканцем, ставшим генеральным прокурором США, а затем - первым чернокожим на должности судьи Верховного суда США.

Маршаллу принадлежит знаменитая фраза: “Ход демократии - это процесс, который находится постоянно в движении. Наши законы не заморожены в неизменной форме, они постоянно пересматриваются в соответствии с потребностями меняющегося общества. Протест против несправедливости – вот основа всей нашей американской демократии.”

Тэргуд Маршалл родился 2 июля 1908 года в Балтиморе, штат Мэриленд, США. Его отец, Уильям Маршалл, внук раба, работал стюардом в гостинице, а мать, Норма, была воспитателем в детском саду. Отец очень любил посещать заседания местного суда в качестве слушателя, прежде чем вернуться домой, где обсуждал аргументы адвокатов со своими сыновьями. Все это повлияло на выбор будущей профессии его сыном.

Позже Тэргуд шутил:

Теперь вы понимаете, как я увлёкся юриспруденцией? На самом деле, я не знаю, почему она по-настоящему зацепила меня. Помню, что я, мой брат и отец могли провести пять из семи ночей в неделю за обеденным столом, обсуждая очередное дело.

Маршалл учился в Высшей обучающей школе Балтимора для чернокожих, где получал отличные оценки. Там он приобрёл первые знания об искусстве дебатов, отточил свои навыки в этом деле и стал одним из ярких представителей школьного дебат-клуба. В то же время, молодой Маршалл был довольно непослушным учеником. Его самое большое достижение в средней школе — выученная наизусть Конституция Соединенных Штатов — было на самом деле наказанием учителя за плохое поведение в классе.

После окончания школы в 1926 году Маршалл поступил в Линкольнский Университет, исторически "цветной" колледж в Пенсильвании. Там он присоединился к выдающемуся студенческому сообществу, в которое вошли будущий президент Ганы, Кваме Нкрума, великий американский поэт Лэнгстон Хьюз, а также знаменитый джазовый певец, Кэб Коллоуэй.

Окончив университет с отличием в 1930 году, Маршалл предпринял попытку поступить на юридический факультет Университета Мэриленда. Несмотря на блестящую квалификацию, его не приняли из-за цвета кожи. Этот пример дискриминации в образовании произвёл на Тэргуда неизгладимое впечатление и предопределил курс его дальнейшей карьеры.

Вместо Мэриленда Маршалл поступил в еще одно учебное заведение для чёрных - Говардский Университет в Вашингтоне, округ Колумбия - где начал обучение в юридической школе. Декан школы, Чарльз Хьюстон, в то время был достаточно новаторским адвокатом по гражданским правам. Двадцатидвухлетний студент быстро попал под опеку необычайно требовательного и дисциплинированного профессора.

Вспоминая о нём, Маршалл говорил:

Бывало, наш декан ходил на танцы в университетский кампус только для того, чтобы убедиться, что все его студенты сидят возле стены и читают книги по юриспруденции, вместо того, чтобы развлекаться.

Тэргуд стал выпускником Говарда со степенью так называемого «большого почёта« в 1933 году. После окончания юридической школы Маршалл попытался начать собственную адвокатскую практику в Балтиморе, но без какого-либо опыта ему не доверяли серьезных дел.

В 1934 году он заступил на службу в Балтиморский филиал Национальной ассоциации по содействию прогрессу цветного населения (NAACP), образованной в 1909 году.

Первое дело Маршалла было символичным по двум причинам. Во-первых, во время разбирательств он был помощником своего недавнего наставника Чарльза Хьюстона. Во-вторых, в качестве истца в этом деле выступил студент Дональд Мюррей, который как и Маршалл, был великолепно образованным молодым человеком, и которого также не приняли на юридический факультет Мэрилендского университета из-за тёмного оттенка кожи.

В январе 1936 года Маршалл и Хьюстон выиграли дело "Мюррей против Пирсона (тогдашний президент университета Мэриленда)". Этот случай стал первым в длинном списке кейсов, призванных подорвать юридическую основу расовой сегрегации, существовавшей в то время в Соединенных Штатах.

Позже, в том же 1936 году, Маршалл направился в Нью-Йорк, чтобы получить полноценную работу в качестве юридического консультанта NAACP. В течении следующих лет он изучал и выигрывал множество дел, чтобы навсегда избавить Америку от законодательно закрепленных форм расизма, являясь при этом главным источником вдохновения для многих членов Движения за гражданские права американцев.

Первый успех, который стал отправной точкой становления Тэргуда Маршалла как великолепного юриста, пришёл к нему в результате рассмотрения Верховным Судом дела "Чэмберс против штата Флорида" в 1940 году. В результате Маршаллу удалось успешно защитить четырёх чернокожих мужчин, которые были незаконно осуждены за убийство, которого не совершали. Правда оказалась до боли банальной — полицейские выбили из подозреваемых признательные показания.

Четырьмя годами позже, в 1944 году, Верховный Суд принял к рассмотрению дело "Смит против Оллрайта". Предыстория гласила, что в 1940 году член участковой избирательной комиссии, мистер Оллрайт, во время первичных выборов в Демократическую партию Техаса (добровольная организация на тот момент) не позволил чернокожему избирателю, Лонни Смиту, проголосовать. В результате рассмотрения этого дела суд вынес решение, что ограничения в праве голоса для "цветного" населения нарушают Пятнадцатую поправку к Конституции Соединенных Штатов, и запретил частным организациям практиковать расовую дискриминацию во время выборов. Маршалл снова выиграл дело.

Однако, самым большим достижением Тэргуда Маршалла в качестве адвоката по защите гражданских прав была его победа в громком деле 1954 года во всё том же Верховном суде. Группа родителей чернокожих школьников во главе с Оливером Брауном в городе Топика, штат Канзас, подала групповой иск от имени своих детей в адрес такого органа, как местный Совет по образованию. Суть их претензий заключалась в том, что дети афроамериканцев были вынуждены посещать отдельные школы только для чернокожего населения. Взяв это дело под свой контроль, Маршалл бросил вызов основополагающему принципу расовой сегрегации, так называемому принципу "раздельного, но равного", установленному Верховным судом по знаменитому делу "Плесси против Фергюсона" в 1896 году.

17 мая 1954 года Верховный Суд единогласно постановил, что "отдельные учебные заведения по сути своей не равны основным", и поэтому разделение государственных школ по расовому признаку недопустимо, так как нарушает Четырнадцатую поправку к Конституции. Хотя исполнение решения суда проходило неравномерно и ужасающе медленно, это дело послужило правовой основой и огромным источником вдохновения для Движения за гражданские права Америки, которое активизировало свою деятельность в следующее десятилетие. В то же время, дело "Браун против Совета по образованию Топики" доказало, что Тэргуд Маршалл является одним из самых успешных и выдающихся юристов Соединенных Штатов Америки.

В 1961 году новоизбранный президент США Джон Кеннеди назначил Маршалла судьёй Второго окружного аппеляционного суда. Будучи председателем окружного суда в течении следующих четырёх лет, он вынес более ста решений, ни одно из которых не было затем отменено Верховным судом.

Позже, в 1965 году, преемник Кеннеди, Линдон Джонсон, назначил Маршалла генеральным прокурором США. Это был первый случай, когда такой чести удостоился афроамериканец. За два года работы в качестве государственного обвинителя Маршалл выиграл 14 из 19 дел, в которых принимал участие.

Наконец, в 1967 году местом работы Тэргуда Маршалла стала судейская кафедра в Верховном суде, перед которой он в течение долгих лет приводил аргументы в защиту своих подчиненных как адвокат. 2 октября 1967 года Маршалл был приведен к присяге в качестве судьи Верховного суда, также став первым афроамериканцем на данном посту.

Маршаллу повезло стать членом достаточно либерального состава Верховного суда во главе с главным судьёй Эрлом Уорреном, который часто прислушивался к мнению своего нового коллеги по вопросам политики и Конституции. Будучи судьёй Верховного суда, Маршалл последовательно поддерживал решения, отстаивающие твёрдую защиту индивидуальных прав человека. Он был частью большинства, вынесшего решение в пользу признания прав на аборты в известном в США деле 1973 года "Ро против Уэйда". В деле 1972 года, "Фурман против штата Джорджия", которое привело к фактическому мораторию на смертную казнь, Маршалл изложил своё мнение о том, что такое жестокое наказание является антиконституционным при любых обстоятельствах.

На протяжении двадцатичетырёхлетнего срока пребывания Маршалла в составе Верховного суда президенты-республиканцы последовательно назначили восемь новых судей. В свою очередь Тэргуд Маршалл постепенно становился всё более изолированным представителем либеральных взглядов в довольно консервативном суде. В течение последней части своего пребывания в суде он был в значительной степени отстранен от высказывания каких-либо обоснованных решений, которые не нравились остальным судьям. Тёргуд Маршалл покинул Верховный Суд в 1991 году.

Судья Маршалл умер 24 января 1993 года в возрасте 84 лет. Он стоит в одном ряду с Мартином Лютером Кингом и Малкольмом Икс как один из величайших и наиболее важных фигур Американского Движения за гражданские права. Хотя он и был, вероятно, наименее популярным и известным из этой троицы, Маршалла можно назвать ключевой фигурой в решении вопроса достижения правового расового равенства в Соединенных Штатах. Стратегия Маршалла по борьбе с расовым неравенством через суды была более прагматичной, чем высокая риторика Кинга, и менее полемичная, чем резкий пафос Малкольма Икс.

После смерти Тэргуда Маршалла в его некрологе было написано следующее: "Мы снимаем фильмы о Малкольме Икс, мы отмечаем праздник в честь Мартина Лютера Кинга, но каждый день мы живем с наследием судьи Тэргуда Маршалла".

В 2017 году на экраны кинотеатров США вышел биографический фильм "Маршалл". Роль легендарного судьи исполнил Чедвик Боузман.

Подробнее об этом фильме тут: https://ed-glezin.livejournal.com/1250225.html

Источники:

https://www.britannica.com/biography/Thurgood-Marshall

https://www.findagrave.com/memorial/1675

http://kushnerenko.com.ua/tergyd-marshall/

https://zen.yandex.ru/media/id/5a0879c979885e58f3fd1251/tergud-marshall-istoriia-afroamerikanca-stavshego-nacionalnym-geroem-chernokojego-naseleniia-ssha-5a087a1d482677650a7a1415































Перестройка

Как была основана Свободная демократическая партия.

Евгений Сизенов:

Был я на этой конференции. Сопредседателями стали Салье, Сошников, Туманов при явном лидерстве Салье.
Идеи были довольно аморфными - попытка соединить либерализм и традиционные ценности. Политическим идеалом Салье тогда были декабристы, а самым праздничным днём она считала 1 сентября 1917 г. - провозглашение Керенским Российской республики.


















Перестройка

Поэт Ирина Машинская (эмигрировала в США в 1991 году): «Понять».

О ПОВСЕДНЕВНОМ НЕРАВЕНСТВЕ РАС В АМЕРИКЕ, ПОКАЧИВАЮЩЕЙСЯ СЕГОДНЯ НА РЕБРЕ.

Приехавший из России знакомый моей знакомой, образованный и обеспеченный москвич, выпускник мехмата МГУ, а ныне бизнесмен, сказал мне при первой встрече, что Нью-Йорк ему не очень понравился. «Слишком много генетического мусора», — объяснил он, улыбаясь, как равной. Он был совершенно уверен, что я разделю его взгляд. Первая встреча оказалась, разумеется, последней, и что мне до этого человека, но как быть с огромной частью того, что пишется и говорится сейчас по-русски о событиях в Америке?
Страх перед тем, что Америка вот-вот будет поглощена «цветными», в число которых включались и иммигранты, в первую очередь, итальянцы и евреи, был чрезвычайно силен уже в начале XX века. Подобный страх (и его обоснования), страх, который разделяет сегодня огромное количество говорящих по-русски людей — и эмигрантов, и в метрополии, — направлен, прежде всего, против афроамериканцев, и события последних недель его еще больше разогрели. Понять сложнейшую, но в выражении своем упростившуюся до элементарной дихотомии, до простейшей поляризации ситуацию в США, когда и левые, и правые политики и СМИ становятся карикатурой на самих себя, понять ее, особенно изнутри, очень сложно. Нейропсихологи скажут нам, что происходящее естественно, что в моменты кризиса, эмоционального возбуждения гасятся когнитивные функции мозга, что они упрощаются до реакции fight or flight — «дерись или беги» и все в человеке — и, следовательно, в обществе — становится черно-белым: это древний эмоциональный рефлекс, иначе от бизона не спастись. И приходится все время себе самой напоминать, учитывая напрашивающуюся с первых же дней аналогию с 1917 годом, к чему приводит завороженность нормального, чувствующего несправедливость к другому человека, естественная мгновенная увлеченность массовой реакцией на эту копившуюся несправедливость, — напоминать, что где нарыв, там и гной, и разбой, и потом неминуемо снова кровь, а там и новый нарыв и что этот выплеск справедливого негодования очень быстро становится похож на кляксу и растекается во всех, в том числе очень несимпатичных, направлениях.
Но я писала этот текст, пытаясь понять не столько сами события — для этого у меня нет достаточных знаний и аппарата, — сколько «русскую» реакцию на них. Понять, почему после всего, что произошло в XX веке со всеми нами, говорящими по-русски, так силен в нас соблазн евгеники, расового, кастового сознания, вплоть до физиогномики в духе Ломброзо. Потому что так получается, что никакой принципиальной разницы между взглядами последователей американско-германской евгеники и российско-эмигрантской не осталось. И отчего (как следствие?) так сильно сопротивление тому, чтобы увидеть и почувствовать очевидное неравноправие, а вовсе не исторические мифы; не былую, а происходящую именно здесь и сейчас несправедливость. Меня интересует вот это второе понимание — и непонимание — жизни человека другим человеком, вообще возможность такого понимания.
В 1991 году мы приехали в Америку и поселились на противоположном от Нью-Йорка берегу Гудзона, на окраине большого города Ньюарка, и сейчас неспокойного, а тогда одного из первых по преступности городов Америки. Центр его представлял собой пустыри, возникшие еще в конце 1960-х, когда во время негритянских волнений город громили: как и расположенный неподалеку Патерсон, известный теперь по фильму, Ньюарк был разрушен за несколько ночей. Бежавшие за черту города владельцы магазинов, чьи названия, выложенные мозаикой на тротуаре, еще вполне различимы, особенно после дождя, за пару дней выкупили участки у окрестных фермеров. Так возникли в этих местах, описанных Филипом Ротом, богатые тихие пригороды, разумеется, белые. Но к моменту нашего появления в Ньюарке, через четверть века после этих событий, центр города, в нескольких сотнях метров от улиц с названиями Широкая и Рыночная, в большой степени еще представлял собой серый вне зависимости от времени года пустырь, строения без огней, мимо которых скользили тени в капюшонах. Я и сейчас, оказываясь в тех краях, на окраине Ньюарка, часто проезжаю на красный свет — притормаживаю, кручу головой и проезжаю: обстановка изменилась, но она еще не настолько безопасна, чтоб позволить себе ночью остановиться на светофоре.
В Ньюарке и сейчас, как в некоторых районах Нью-Йорка, есть места, куда полиция не заходит. Там свой мир, своя реальность, которую большинство моих знакомых и я сама представляем абстрактно, как в кино. Даже физически въезжая в эту реальность и пересекая ее на красный свет, мы на самом деле объезжаем ее по периметру. Там свои законы, своя особенная безнадежная циклическая бедность, не похожая на безнадежность живущей в вагончиках в сердцевине Америке белой бедноты, свое бессилие и близкая к 100% невозможность для родившегося там человека выбраться в другой мир. Находящемуся по сю сторону этой невидимой границы трудно понять, что одной жажды знаний и прекрасных намерений недостаточно и силы воли недостаточно — выбраться молодому человеку без вмешательства счастливых случайностей очень трудно, практически невозможно: этот мир своих не выпускает. Я знаю это и по своему долгому опыту школьного учительства в Америке — это вообще отдельная тема.
Одна из первых моих случайных работ была в маленькой аптеке. Туда приходили люди всех возрастов, обычно мужчины; некоторые из них были как раз те или отцы тех, кто ночами ковырялся у нас в замке или дрался в коридоре, оставляя длинную бурую полосу на стене, в лифте заканчивающуюся кровавым отпечатком пятерни. Особенно оживленно было в дни получения пособия. Медитативно подняв глаза к потолку, мужики называли мне числа: лотерея в бедных районах — как фигурное катание в СССР. Но, в отличие от последнего, эта страсть пронизывает не все общество, а как раз ту его часть, которая живет на минимальную зарплату или пособие, — чем беднее район, тем больше государству удается там продать лотерейных билетов. Иногда они говорили: «Honey, you pick» — перепоручали фортуну мне, видимо, справедливо считая, что у меня отношения с ней должны быть получше.
И действительно: уже через два года нам, совсем недавним иммигрантам, удалось уехать из тех мест. Я знаю: если что — я не окажусь на улице с тележкой, мне помогут друзья, в основном благополучные белые люди. Но главное — мои отношения с полицией, с законом: ведь все накопившееся в разных сферах жизни сейчас свелось к этой точке и вспыхнуло именно в ней. Меня ни разу не остановили, когда я проезжала на красный, а если бы и остановили, не стреляли бы и не гнались, в крайнем случае вкатили бы штраф и подняли страховку, но, скорее всего, отпустили бы, как не раз бывало. А если я окажусь в тюрьме, мне не назначат такой залог, под который мне никогда не выйти до суда, а суд не будут бесконечно откладывать; задерживая, мне зачитают, по правилу Миранды, мои права, а не засунут, формально не арестовывая, в один из тех анонимных отстойников, где у меня как у еще не арестованной не будет права на адвоката, хотя бы и pro bono. Мою белую дочь и ее друзей подростками не задержали бы сразу за курение марихуаны, и она не оказалась бы в одной из тех частных тюрем, которых особенно много вокруг Нью-Йорка, в красивых горах Адирондак.
Частные тюрьмы — бизнес, связанный с государственными юридическими структурами, а порой с конкретными судьями, бизнес, основанный на постоянном пополнении за счет мелких нарушений, главным образом, среди негритянских подростков, особенно из неблагополучных неполных семей, этих детей, за которых некому заступиться, и молодых мужчин. И, как и в любой другой стране, из пенитенциарной системы малообразованному молодому человеку выйти очень трудно, часто уже невозможно.
Я пишу эти очевидные для любого живущего здесь вещи, чтобы напомнить в том числе и себе, что основанные на телесных, расовых и, как следствие, культурных и социальных признаках несвобода и неравенство все еще вплавлены в вещество этой страны. Ибо «история» не делится на «до» и «после», и рабство длится в нас и не помещается полностью в рассказах старших, как знают все, жившие в СССР.
Слово «рабство», отсутствующее по причинам, о которых говорить подробно здесь нет возможности, и в Декларации независимости, и в конституции, было впервые произнесено лишь в 13-й поправке, его отменяющей. И если первые рабы в колониях, те 20 человек, обменянных в 1619 году пиратами на нужные товары в бухте Утешение, еще могли потом освободиться, их потомки поколениями — уже нет. Хорошо известны зверства, начавшиеся на Юге уже после официального освобождения, после победы на выборах республиканца (то есть тогда прогрессиста) Ратерфорда Б. Хейса и вывода федеральных войск в 1876 году, — полвека, получившие название «второго рабства».
Но малоизвестен факт, что, обдумывая освобождение рабов, Линкольн, сомневавшийся в возможности сосуществования двух рас, планировал их вывоз в другие страны — всех четырех миллионов. Был назначен специальный советник по делам эмиграции, подготовлен план и получено от Конгресса финансирование. «Нам надо расстаться, — сказал он представителям негритянской элиты. — Без вас и войны бы не было. Подумайте, не спешите». Они подумали и уезжать отказались: тут родились, тут и умрем. Это так же трудно и так же легко понять, как отказ эмигрировать из России после революции. И после войны ветераны-негры тоже «смело входили в чужие столицы, но возвращались в страхе в свою». Ничего не изменилось, напротив, военная форма делала их мишенью для атак.
Впрочем, 27-летний ветеран Айзек Удард, демобилизованный с фронта «с почетом», возвращался в феврале 1946 года без страха. Смотрел из окна автобуса на родной штат Джорджию. На остановке попросился в уборную и, несмотря на нежелание водителя и перебранку с ним на этой почве, несегрегированными удобствами таки воспользовался. Дальнейшее известно. Он был снят полицией с автобуса, зверски избит, арестован. Очнулся в камере еще в военной форме, полностью ослепшим и в амнезии. Предстал перед судьей и был оштрафован на 50 долларов. Он просил врача — врача дали только через два дня. Избивавший его, в том числе по глазам, полицейский был судим, но оправдан судом присяжных, состоящим из одних белых, и спокойно дожил до 95 лет. Суда вообще не было бы, не вмешайся сам Трумэн и особенно Орсон Уэллс, зачитывавший показания Ударда по радио. Как известно, именно это событие положило начало движению за гражданские права не только негров, но и женщин, ЛГБТ, инвалидов и привело к законодательству 1964 года. И оно очень похоже на то, что так часто происходит сейчас. Только сегодня существует съемка на видео — кажется, одного и того же повторяющегося фильма: жестокость полицейского по отношению к афроамериканцу — самый распространенный в эти недели жанр документального кино.
Эта жесткость, столь часто неоправданная и применяемая к безоружному и не представляющему опасности человеку, часто вообще никак не нарушающему закон — любителю птиц с биноклем или вышедшему на пробежку, обусловлена не качеством полиции как таковой, потому что там есть самые разные люди, а негласным разрешением общества на превентивное и непропорциональное насилие, на профилирование. И лозунг BLM, сейчас обезображенный действиями столь многих, использующих его в примитивно-корыстных, в том числе корыстно-политических, целях, изначально полон смысла и сам по себе на удивление неагрессивен. Он вовсе не означает, что лишь «черные жизни имеют значение» — такое понимание соблазняет запальчиво ответить: да как же, ВСЕ жизни! На самом деле лингвистический и человеческий смысл его — жизни черных ТОЖЕ имеют значение. Это ТОЖЕ жизнь человека. И этот смысл неотменим никакими последующими действиями людей (и нелюдей).
Отношения с полицией, о которых я сказала, — лишь один из многих аспектов никуда не девшегося неравенства. Напомню лишь еще об одном — здравоохранении.
В 1931 году негр с очень светлой кожей попадает в автоаварию, его принимают за белого и помещают в больницу для белых в Атланте, тестируют и начинают лечить. Ошибка обнаруживается, когда приходит семья. Пациента буквально стаскивают со стола и помещают в больницу для негров, где он быстро умирает.
Когда в конце Гражданской войны четыре миллиона рабов были освобождены, происходило это часто так — на плантацию приходил человек и говорил: «Вы свободны». Этим людям, естественно, некуда было идти, они теснились в заброшенных тюрьмах, церквях, бараках; начались эпидемии. Бо́льшая часть медицины была домашней. В немногие благотворительные больницы для белых не допускали. Вот тогда и возникла — и получила широкое распространение (прозвучала даже в Конгрессе) — теория: негры умирают, потому что они биологически менее способны к выживанию, это естественный ход природы, и тратить ресурсы на возникшие было зачатки государственной медицины глупо.
Даже Гражданский акт 1964 года, объявивший сегрегацию нарушением конституции, не привел к десегрегации больниц. Это происходит лишь в конце 1960-х — всего полвека назад, и только как компромисс: иначе было не получить денег под только что возникшую страховую программу Medicare. Вспомним, что такое полвека, — мы отмечаем 40 и 50 лет окончания школы, обмениваемся в Фейсбуке фотографиями тех лет и восклицаем: это было совсем недавно!
50 лет назад завершился опыт по изучению естественного прогрессирования сифилиса при отсутствии лечения. В течение 40 лет, с 1932 по 1972 год, Службой здравоохранения США в эту программу набирались афроамериканские мужчины, которым обещалось бесплатное лечение. Изучалось развитие болезни: поражение лимфатической системы, выпадение волос, помешательство, слепота, смерть — во времена, когда все это уже можно было остановить уколом пенициллина.
Сегодня вероятность для черной женщины умереть от причин, связанных с беременностью, в три раза выше, чем у белой. По результатам недавнего исследования, даже лечась у одного и того же врача, больной диабетом афроамериканец находится в худшем состоянии, чем белый. Смертность от рака выше, потому что он позже диагностируется. А вероятность умереть при родах в Нью-Йорке в 2020 году у черной женщины выше в 12 раз, чем у белой.
Зачатки расизма в той или иной форме — поскреби, и найдешь — есть в любом белом человеке и в любом черном, потому что он основан на страхе перед другим, и этот страх первобытен, он намного глубже, чем всякая идеология и всякое идеальное знание. Но отчего так много — едва ли не большинство — говорящих на моем родном языке людей, в том числе знающих на собственной шкуре народную правду об этой самой «шкуре», отказываются это понять и уверены — или уверяют себя — что никакой систематической, государственной расовой проблемы в Америке нет и никакой несправедливости, а даже наоборот?
Детская передача «Улица Сезам» пытается объяснить, что такое «протест»: это когда люди расстроены несправедливостью — и они выходят на улицу это выразить. И дети доверяют этому врученному им знанию о неравенстве, об обиде, но насколько оно глубоко и как ему потом пройти сквозь накапливающиеся годами слои страха перед чужим, как помешать возникнуть образу другого, для чего есть такой хороший термин: otherizing? Видимо, понять это может позволить только перемешивание, полное слияние, когда люди зависят друг от друга эмоционально и человечески, но такое ведь невозможно соорудить специально. И даже тогда это не останавливает от мгновенного погружения в такие глубины неприятия другого, о которых ты и сам не знал.
Родившись там-то и там-то, и я не могу знать, что такое появиться на свет ребенком в негритянской семье в безнадежном квартале. Никакие официальные программы и принципы преимуществ меньшинствам, вовсе не всегда воплощающиеся даже там, где заявлены, не отменяют этого. Это все равно что объяснять еврейской школьнице-абитуриентке в Советском Союзе, что у нас не было систематического государственного антисемитизма. Рассказать ей, сколько у нас евреев — знаменитых скрипачей и Героев Советского Союза.
Вот так же невозможно объяснить родителям афроамериканского подростка, что у него не больше, чем у его белых сверстников, вероятности быть остановленным полицией, потому что и им, и их сыновьям известно: любой неосторожный жест может привести к эскалации, аресту, и кто знает, чем это закончится. Легко забыть, как недавно, в сущности, был отменен запрет на смешанные браки, — а ведь можно было и в тюрьму угодить.
В заключение кратко остановлюсь на огромной теме, заслуживающей отдельного разговора: теория евгеники и ее последствия в США.
«Закат великой расы» Мэдисона Гранта вышел в 1916 году. Нордическая раса и «великая Америка» уже тогда были объявлены находящимися под угрозой захвата со стороны «ненордических» иммигрантов и жителей США. Грант с содроганием пишет, что, прогуливаясь по улицам Нью-Йорка, он видит грязных польских евреев в их «польско-еврейской уродливой одежде» — эти люди вот-вот войдут в наше общество и возьмут наших женщин. Известно, что Гитлер заимствовал идею трудовых лагерей в Советской России, но меры осуществления нацистских принципов были взяты им из американской евгеники 1920-х. Одним из прямых последствий этого движения был Акт об иммиграции 1924 года, определивший приоритет в предоставлении въездных виз: квоты пропорционально соответствовали демографическому составу США на 1890 год, то есть на время, когда большинство составляли «нордические» народы. Закон был направлен, в первую очередь, против итальянцев и евреев, считавшихся mentally deficient — умственно отсталыми, что и определило массовый отказ в выдаче виз в 1930-х. В 1990-х годах были найдены документы, из которых стало известно о многократных просьбах о предоставлении визы Отто Франку, отцу Анны Франк, и его семье. Но Франки просто не вошли в небольшую квоту, выделенную для европейских евреев. Таким образом, получается, что погибшая в концлагере Анна считалась неполноценной не только нацистами, но и американским законодательством.
К 1920-м годам в Америке сложилось массовое представление о том, что страна тонет в слабоумии (feeblemindedness), что «слабоумные» возобладают и это будет конец Америки «как мы ее знаем». Указывалось на высокую рождаемость в среде малообразованной белой бедноты, а также людей с небелой кожей — негров, азиатов, евреев из Европы, тоже относившихся к разряду «слабоумных» (по одному из источников того времени, «слабоумны» от 40 до 50 процентов из прибывших на Эллис-Айленд восточноевропейских евреев). Понятие «слабоумие» вообще было достаточно общим. Доказать обратное, особенно необразованному человеку, было очень сложно.
В 1927 году Верховным судом США большинством 8–1 было принято решение по делу «Бак против Белла» [1], узаконившее насильственную стерилизацию «слабоумных» на федеральном уровне и приведшее к стерилизации 70 тысяч граждан США, как правило, белых жителей южной части Аппалачей. По определению тех, кто принимал эти решения, — «имбецилов», то есть социальных неудачников.
Верховный судья Холмс, тот самый, что ввел термин «бостонский брамин» (для американской нордической элиты, к которой относил и себя), написал заключение судебного большинства. Обосновывая решение, он сказал ставшую знаменитой фразу: «Три поколения имбецилов — достаточно». Под тремя поколениями понимались Кэрри Бак, избранная для этого показательного дела жительница колонии для «эпилептиков и слабоумных» (прекрасно учившаяся в школе, пока приемная семья не забрала ее оттуда, а в старости читавшая газеты и увлеченно решавшая кроссворды), ее мать-одиночка, нищенка, и ее дочь, родившаяся вне брака в результате изнасилования Кэрри членом эксплуатировавшей ее приемной семьи. Заключение было всего в пять параграфов. «Три поколения имбецилов — достаточно» — короткая и бьющая наотмашь фраза — как «Сделаем Америку снова великой».
Так случилось, что именно в эти дни я впервые читала «Московский дневник» Вальтера Беньямина. В предисловии Шолема приводится фрагмент письма, написанного Беньямином Мартину Буберу по возвращении, в начале 1927 года, то есть незадолго до «года великого перелома» в России и тогда же, когда в Америке становилась законом насильственная стерилизация обездоленных. Беньямин пишет, что в Москве «“все фактическое уже стало теорией”, и потому она недоступна какой бы то ни было дедуктивной абстракции, всякой прогностике, в какой-то мере вообще всякой оценке <…> Москва, какой она предстает в этот момент, позволяет угадать в себе в схематическом, редуцированном виде все возможности. <...> …Возникнет нечто непредвиденное, образ которого будет сильно отличаться от всех проектов будущего, контуры этого образа проступают в наши дни в людях и их окружении резко и ясно» [2].
Эта, казалось бы, далекая аналогия поразила меня. По причинам, о которых я сказала вначале, я не могу проанализировать ее, но не отпускает интуитивное ощущение, что Америка стоит сейчас, вот так же покачиваясь на ребре.

[1] Adam Cohen. Imbeciles: The Supreme Court, American Eugenics, and the Sterilization of Carrie Buck. — New York: Penguin Books, 2016.
[2] Вальтер Беньямин. Московский дневник (пер. с нем. — Сергей Ромашко). — М.: ООО «Ад Маргинем Пресс», 2012.

Источник: https://m.colta.ru/articles/society/24760-irina-mashinskaya-povsednevnoe-neravenstvo-ras-v-ssha






Перестройка

Президент США Джимми Картер о Михаиле Горбачёве.



«Известия» 7 июля 1990 года.

Сам Михаил Горбачев был награжден "Медалью свободы" в 2008 году.

Эта медаль была учреждена американским Национальным конституционным центром в Филадельфии в 1988 году.

Церемония награждения состоялась 18 сентября Филадельфии и будет посвящена 20-летию падения Берлинской стены.

"Михаил Сергеевич удостоен этой медали за мужественную роль в окончании "холодной войны". Награду ему вручит экс-президент США Джордж Буш-старший. В церемонии также примет участие госсекретарь США Кондолиза Райс", - отметили в пресс-службе Горбачева. В разные годы "Медаль свободы" вручалась Нельсону Манделе, Джимми Картеру, Виктору Ющенко, Кофи Аннану, Леху Валенсе.

===============

Горбачев получил американскую медаль за окончание "холодной войны"
19.09.2008

Экс-президент США Джордж Буш-старший вручил первому президенту СССР Михаилу Горбачеву медаль Свободы на торжественной церемонии в Национальном конституционном центре США (Филадельфия, штат Пенсильвания).

Медаль была присуждена Горбачеву 13 июня за его вклад в окончание холодной войны. Эта награда ежегодно присуждается независимым американским Национальным конституционным центром (The National Constitution Center), председателем которого является Буш-старший.

По мнению членов организации, Горбачев способствовал тому, что миллионы людей за "железным занавесом" получили "надежду и свободу", а также "изменил течение мировой истории".
"Я воспринимаю эту почетную награду как оценку моей деятельности в переломный период истории моей страны и мира", - заявил Горбачев с трибуны открытого амфитеатра, в присутствии высших руководителей города и штата.

Нынешняя церемония, приуроченная к 20-летию падения Берлинской стены, транслировалась в прямом эфире телекомпании CBS.

https://ria.ru/20080919/151409907.html

Репортаж НТВ:
https://youtu.be/wUq82TGmUFw
















Перестройка

Журнал «Пари матч» на русском языке. Уникальный спецвыпуск 1990 года.

Аннотация издательства:

Этот номер журнала «Пари-Матч» может показаться довольно загадочным миллионам читателей, которые каждую неделю верны встрече со своим журналом. Но выпущенный на непонятном для большинства французов языке, он широко распахивает двери в будущее. Впервые слева вверху на нашей обложке появляется наше название, написанное кириллицей, а сам журнал будет распространён на бескрайней территории Советского Союза. Такое событие, немыслимое всего лишь несколько лет назад, не является единственной отличительной чертой этого специального выпуска. Этот обращённый к востоку «Пари-Матч» является как бы подарком, в котором мы надеемся передать квинтэссенцию той жизни, которую мы любим и которую мы строим. И если эта витрина Франции может показаться не слишком скромной, то это потому, что на этих страницах мы хотим вас принять у нас дома, причём принять в обстановке красоты. Призванием «Пари-Матча» является смешение драм и праздников в ходе событий, смешение чёрного и розового, смешение всех нежных и жестоких контрастов мозаики времени.
И если этот «Пари-Матч», который мы посвящаем вам, намеренно останавливается на наилучшем, то это из-за того, что мы сохраняем веру в некое «искусство жить», унаследованное от традиций и долженствующее сосуществовать с развитием наиболее передовой технологии, которая порождает прогресс науки, направленный против болезни и нищеты.
Впервые мы пытаемся говорить по-русски, и мы просим вас простить наши оплошности. Каждой фотографией, каждой строчкой этого беспрецедентного номера «Пари-Матч» мы хотели бы пригласить вас продолжить тот диалог, который открывается сегодня на страницах нашего журнала.

Доп. информация:

Журнал был выпущен в конце 1990 года в качестве приложения к одному из выпусков газеты «Московские новости», но продавался и самостоятельно.

Журнал Пари матч на русском языке, 1990 год: https://cloud.mail.ru/public/3CWr/5MJisebmj






























Перестройка

Павел Палажченко: В Лондоне. Буш, "семерка", Тэтчер. 1991 год.

Три дня в Лондоне были переполнены переговорами и беседами, среди которых практически не было чисто протокольных. Главным событием должно было стать участие Горбачева во встрече «семерки» ведущих промышленно развитых стран. Если бы это произошло годом раньше, то выглядело бы как большая победа, но сейчас эффект был значительно меньше, тем более что серьезных договоренностей об экономическом содействии Запада достигнуто не было. Но запомнилась не только встреча с «семеркой».
**
Рано утром мне позвонил Бессмертных: надо срочно перевести бумагу, которую через час он собирался передать Бейкеру. Гостиница была в минутах ходьбы от посольства, и я не позавтракав побежал туда. Документ на полутора страницах касался последних нерешенных технических вопросов по договору СНВ: что-то про забрасываемый вес и показанную дальность баллистических ракет.

- Вчера в последний момент подписали Бакланов, Язов и другие, - сообщил мне Бессмертных, - в Москве не успели перевести. Я знаю, вы всем этим продолжаете заниматься, терминологию, наверное, помните.

Через тридцать минут я принес ему отпечатанный перевод на английский и он поехал на встречу с Бейкером. Когда через час он вернулся, я спросил его, как реагировал Бейкер.

- Бейкер говорит, что должно быть приемлемо, - ответил Бессмертных, - но отправил текст в Вашингтон, там должны рассмотреть ведомства.

- Там ведь сейчас ночь, - сказал я.

- Да, - согласился министр, - а надо бы сегодня объявить дату саммита. Посмотрим, может быть, к ланчу ответят.

Во время ланча Горбачева и Буша в американском посольстве вопрос еще висел. Буш сетовал на «бюрократию», Бейкер и Скоукрофт кивали головой, а реакции из Вашингтона все не было. Она пришла в самом конце, когда Горбачев и Буш вдвоем пили кофе. Вашингтон дал добро – теперь можно было объявить дату саммита и программу официального визита Буша в СССР.
**
Но главной в разговоре за ланчем была другая тема.

- Я не большой любитель многосторонних мероприятий, - начал разговор Буш, - даже считаю их потерей времени. Поговорили, приняли коммюнике, и всё. Но в данном случае встреча четко сфокусирована — речь пойдет о будущем наших отношений с СССР. Все думают и говорят только об этом. Понимаю, что СССР переживает сейчас нелегкий период, но мы, как вы видите, не злорадствуем по поводу ваших проблем. Мы не хотим, чтобы у вас произошла экономическая катастрофа. Распад Советского Союза – не в наших интересах. У меня не будет колебаний в поддержке ваших усилий.

Горбачев, как он это делал не раз, решил «заострить тему», возможно потому что уже знал, что предстоящее заседание «семерки» даст скромные результаты, в том числе из-за позиции США.

- Я знаю, - сказал он, - что президент США — человек основательный, что его решения — это решения серьезного политика, а не импровизация. И на основе этих решений мы уже продвинулись к большим перспективам в нашем диалоге, в области безопасности. И в то же время создается впечатление, что президент США еще не пришел к окончательному ответу на главный вопрос — какой Советский Союз хотят видеть США.

Хочу сказать вам как другу: я надеюсь, что на вопрос, какой Советский Союз вы хотите видеть в перспективе, будет дан ответ — динамичный, прогрессивный, поступательно развивающийся, так же как мы сказали, что хотим видеть Соединенные Штаты страной процветающей, сильной, ответственной в своем поведении, нашим близким партнером.

Буш, казалось, удивился сомнениям Горбачева.

- Наверное, мне не удалось четко артикулировать свою позицию, если у вас возникают вопросы. Но вы должны быть уверены: мы хотим, чтобы Советский Союз был демократической, рыночной страной, динамично интегрированной в западную экономику. Наконец — пусть не покажется, что я вмешиваюсь в ваши внутренние дела, но я говорю это в связи с экономикой — Советский Союз, в котором успешно решены проблемы между центром и республиками.
**
Так что летом 1991 года речь шла именно о Советском Союзе, а не о перспективе его распада. И когда спрашивают, был ли у страны шанс сохраниться, это надо иметь в виду. До путча ГКЧП – видимо, был. Мне кажется все зависело от того, удастся ли наладить отношения между Горбачевым и Ельциным. Американцы это понимали. Вот запись телефонного разговора Буша с Горбачевым в конце июня:

«Буш. Здесь сейчас находится Ельцин. Вы, наверное, в курсе его высказываний здесь, в которых он поддерживал ваши усилия. И мне показалось, что в свете этого было бы полезно поговорить с вами.

Горбачев. Вы довольны беседой с ним?

Буш. Да, причем больше, чем при предыдущих контактах. Он прибыл сюда, получив большую поддержку на демократических выборах, для нас это важный факт. Удовлетворение вызывает то, что и публично, и в частных высказываниях он говорит о стремлении работать вместе с вами. Раньше меня беспокоила возможность далеко идущих разногласий между вами. Это могло и для нас создать неловкую ситуацию.

Но Ельцин здесь никоим образом не создавал трудностей для центра. Надо отдать ему должное: он всячески создает впечатление, что будет взаимодействовать с вами — как с человеком и как с президентом. Поэтому опасения, что визит Ельцина может подчеркнуть разногласия между вами, в значительной мере сняты. Американская пресса отмечает этот факт, пишет, что Ельцин ведет себя правильно. Я тоже считаю, что он никак не подрывает ваших позиций.

Горбачев. Я могу сказать следующее: я вижу конструктивную тенденцию в позиции Ельцина в последнее время, и я отреагировал на это адекватно. Я привержен укреплению сотрудничества с ним, с моей стороны здесь нет препятствий или трудностей. Конечно, иногда наш брат подвергается разного рода давлениям. И важно, чтобы Ельцин, несмотря ни на какое давление, удержался на этой позиции».

Конечно, история не знает сослагательного наклонения, но этот разговор мне вспомнился и тогда, и после августовского путча, когда все пошло под откос.
**
«Семерка», конечно, разочаровала, хотя должен признаться, результаты ее тогда не показались мне катастрофическими. Председательствовавший на встрече британский премьер-министр Джон Мейджор зачитал после заседания коммюнике, в которое был включен пункт о визитах министров финансов стран «семерки» в Москву для обсуждения вопросов экономического содействия СССР. Это был шаг, жест, и он еще раз свидетельствовал о том, что холодная война осталась позади. Но пресса подчеркивала, что конкретных договоренностей нет.

Да и само заседание, на котором я переводил, оставило двойственное впечатление. Горбачев зачитал послание лидерам семерки, отвечал на вопросы. Единства среди выступавших не было. Некоторые – Миттеран, Андреотти, председатель Еврокомиссии Делор – призывали признать и поддержать, в том числе деньгами, реформы в СССР. Другие высказывались благожелательно, но неконкретно. Рекорд по части нереалистичности и бестактности поставил премьер-министр Японии Кайфу – человек невысокого роста и политик небольшого масштаба. Когда речь зашла о предстоящей реформе цен, Горбачев сообщил, что планируется до конца года освободить от государственного контроля 70 процентов цен.

- Этого мало, - сказал Кайфу.

Сидевший рядом с ним Делор ухмыльнулся.

Сегодня, на расстоянии, кое-что выглядит не так, как тогда. Запад не пошел на существенное содействие нашим реформам ни в последние месяцы СССР, ни когда начались радикальные экономические реформы в России. Наверное, и не надо было на это рассчитывать.
**
На другой день, перед отъездом Горбачева в Москву, в посольство пришла на встречу с ним Маргарет Тэтчер. Как обычно, разговор она начала с места в карьер, без лишних предисловий:

- Что они наделали! – воскликнула будущая баронесса. – Сейчас, в самый трудный для вас момент, ограничились риторикой, словесной поддержкой. Этим политикам грош цена! Они ни на что не способны, они подвели вас!

Я говорила с ними, убеждала их, что нужны конкретные шаги, и все они признают, что Советский Союз окончательно встал на путь реформ и эти реформы надо поддержать. Теперь надо нажимать на них, чтобы они перешли от слов к делу. Не выпускайте их из рук!

Я верю, - продолжала Тэтчер, - что у вас должно получиться. Недавно я была в США с лекциями, встречалась с бизнесменами, и они тоже настроены оптимистично. У вас замечательная молодежь, это новое, мыслящее, инициативное поколение, готовое идти на риск.

Привожу эти слова Тэтчер, как было сказано и записано, хотя, наверное, они могут показаться сегодня наивными. Молодым людям, о которых говорила Тэтчер, сейчас за пятьдесят, и, по-моему, это поколение ничем особенно себя не проявило.

И главное – в своей оценке лондонского саммита «семерки» Тэтчер оказалась права. Почувствовала своим мощным политическим инстинктом, что отсутствие «конкретных результатов» повредит Горбачеву внутри страны. Через месяц случился ГКЧП.




АНТИФА

Гарриет Табмен - американский Моисей.

Жизнь в неволе

Араминта Росс родилась в семье рабов Гарриет Грин и Бена Росса и выросла на ферме в округе Дорчестер, Мэриленд. Была одиннадцатым ребёнком в семье. Точная дата и место рождения неизвестны. Уже с 7-летнего возраста работала в качестве прислуги, выполняя различную домашнюю работу и присматривая за хозяйскими детьми на соседних фермах. Затем стала работать на плантации, как и остальная её родня.

В 13-летнем возрасте она получила роковой удар в голову, который беспокоил её всю жизнь и даже провоцировал видения. Она была в магазине, когда белый надсмотрщик потребовал её помощи в избиении беглого раба. Когда она отказалась и встала на пути надсмотрщика, тот метнул в её голову двухфунтовую гирю. От удара Гарриет чуть не погибла. Выздоровление длилось долгие месяцы.

В 24 года она вышла за Джона Табмена, свободного афроамериканца. Но когда она завела разговор о побеге из рабства на север, он даже слышать об этом не хотел. Он сказал, что если она попытается сбежать, он её тут же выдаст. Однако она опасалась, что её продадут в рабство дальше на юг, и, когда, наконец, решилась искать счастья и следовать на север в 1849 году, то сделала это самостоятельно (вернее, со своими братьями Беном и Генри), не сказав мужу ни слова. Первая попытка бегства закончилась провалом: бежавшие вместе с Табмен братья вынудили её вернуться; успешной оказалась вторая попытка.

Бежав в сентябре 1849 года из неволи в штате Мэриленд на Север, она работала горничной в гостиницах и клубах вначале в Филадельфии (штат Пенсильвания), а позже в Кейп-Мей (Нью-Джерси). Когда в 1851 году Гарриет вернулась к мужу, то обнаружила, что он женился на другой женщине.

Она также включилась в аболиционистское движение, тратя большую часть сбережений на дело искоренения рабовладения. В декабре 1850 года она помогла бежать своей племяннице и её малолетним детям, которых собирались продать на аукционе. К этому времени уже был принят Закон о беглых рабах 1850 года, разрешавший преследование и задержание беглых рабов на территориях, где рабство было уже отменено, что делало деятельность Табмен ещё более рискованной.

Тем не менее, с этого момента Гарриет начала совершать свои поездки на юг с целью освобождения рабов, переправляя беглых чернокожих из южных штатов на Север или в Канаду. К началу Гражданской войны она освободила своих родных, включая большинство братьев и сестёр.

Когда Гарриет было всего 30, её уже называли «Моисеем» за способность спасать рабов. Всего в 1850-х годах она совершила 19 поездок на Юг, лично освободив более 300 рабов и воодушевив на бегство тысячи. Рабовладельцы обещали крупное денежное вознаграждение за поимку девушки (до 12 тысяч долларов), однако им не удалось схватить ни самой Гарриет, ни её подопечных — по её собственным словам, у неё не было ни одного провала и она «не потеряла ни одного человека».

Её первый биограф Сара Хопкинс Брэдфорд приводила следующие слова Табмен: «Для меня был только такой выбор, на который я имела право: свобода или смерть. Я буду бороться за свою свободу, пока хватит сил».

Гражданская война

В годы Гражданской войны 1861—1865 годов Табмен сражалась в армии северян против рабовладельцев Юга. Была медсестрой и разведчицей. Летом 1863 года участвовала в рейде негритянского партизанского отряда, освободившего 750 рабов.

Она долго пыталась выпросить себе военную пенсию — 1800 долларов в качестве просроченного платежа от федерального правительства, отказавшегося признать её ветеранский статус. Когда в 1899 году Гарриет, наконец, официально вышла на пенсию, то деньги она получила не за свои личные заслуги в войне, а как вдова Нельсона Дэвиса — ветерана гражданской войны, за которого вышла замуж в 1869 году.

После окончания войны Гарриет Табмен прожила ещё более пятидесяти лет, на протяжении которых ей часто приходилось испытывать нужду, пытаясь прокормить своих родителей и многочисленных родственников, а также большое количество бездомных людей, которые искали приют и пропитание на её ферме в Оберне (штат Нью-Йорк), где она жила с 1857 года. Несмотря на это, она содержала и две школы на Юге для получивших свободу рабов. Дом для нуждавшихся престарелых в Оберне Гарриет смогла открыть лишь после длительной борьбы с местными бюрократами в 1908 году.

После войны Гарриет Табмен продолжала борьбу против угнетения афроамериканцев и за равные права для женщин. Она участвовала в суфражистском движении наряду с Сьюзен Энтони, выступая в Нью-Йорке, Вашингтоне и Бостоне с лекциями, в которых рассказывала о своём примере и вкладе других женщин в победу как свидетельстве равенства мужчин и женщин. Была главной выступающей на первой встрече Федерации афроамериканских женщин в 1896 году.

В 1869 году была опубликована её первая биография «Сцены из жизни Гарриет Табмен» (Scenes in the Life of Harriet Tubman), вышедшая из-под пера Сары Хопкинс Брэдфорд, писавшей детские книги, преподававшей в воскресной школе, собиравшей деньги для семьи Гарриет и читавшей библейские истории её престарелым родителям. В последующих редакциях название было изменено на «Гарриет Табмен — Моисей своего народа» (Harriet Tubman: The Moses of Her People).

В начале XX века престарелая Табмен активно участвовала в жизни Африканской методистской епископальной церкви Сиона.

Память

10 марта 1913 года в Оберне Гарриет Табмен ушла из жизни, скончавшись от пневмонии в возрасте более 90 лет. Она была похоронена на кладбище Форт-Хилл с воинскими почестями. Год спустя по указанию городских властей открыли мемориальную доску «Памяти Гарриет Табмен».

В 2016 году было принято решение разместить портрет Гарриет Табмен на 20-долларовой банкноте вместо президента Эндрю Джексона, бывшего работорговцем и сторонником жёсткой политики против индейского коренного населения. Идея исходила от инициативной группы «Женщины на двадцатидолларовых купюрах» (Women On 20s), ставившей своей целью в 2020 году отметить столетие предоставления женщинам избирательных прав портретом женщины на долларовой купюре. За кандидатуру Табмен проголосовали большинство участников Интернет-опроса, что позволило ей обойти 14 остальных кандидатуры, включая Элеонору Рузвельт, Розу Паркс и первую женщину-вождя чероки Вилму Мэнкиллер. Примечательно, что на банкноте номиналом двадцать долларов уже изображались женщины: богиня Свободы в 1863 году и Покахонтас в 1865 году. Однако в 2019 году изменение дизайна купюры было отложено как минимум до 2028 года.

В 2019 году режиссёр Кейси Леммонс сняла фильм "Гарриет".
Подробности тут: https://ed-glezin.livejournal.com/1246671.html

Источники:

http://www.harriettubman.com/

https://zen.yandex.ru/media/eqvator/garriet-tabmen-istoriia-byvshei-rabyni-kotoraia-posviatila-svoiu-jizn-borbe-protiv-rabstva-5d55a62a1e8e3f00acad3324

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A2%D0%B0%D0%B1%D0%BC%D0%B5%D0%BD,_%D0%93%D0%B0%D1%80%D1%80%D0%B8%D0%B5%D1%82

























Перестройка

Павел Палажченко: Никсон в Кремле

В начале апреля 1991 года в Москве появился Ричард Никсон. В августе 1974 года ему пришлось уйти в отставку под угрозой уголовного преследования, от которого его спасло решение его преемника Джеральда Форда воспользоваться президентским правом помилования без суда. Это решение – помиловать Ричарда Никсона «за любые преступления, которые он совершил или мог совершить или в которых он участвовал» – было в Америке непопулярным и, скорее всего, лишило Форда шансов на избрание в 1976 году. А Никсон понемногу вышел из тени и вошел в роль одного из старейшин республиканской партии. Горбачев уделил ему полтора часа своего времени.

Никсон умел изобразить значительный вид и не без оснований подчеркивал свой политический опыт. Хрипловатый бас, несколько прямолинейная, доходчивая речь, направленный прямо в глаза собеседнику взгляд – повадка «политического волкодава».

- Я встречался здесь с самыми разными людьми, – начал Никсон, – и с теми, кто вас поддерживает, и с теми, кто против вас. Не хочу вам льстить, но никто – ни с той, ни с другой стороны – не видит вам реальной альтернативы.

- Пять лет назад, – продолжал Никсон, – я говорил вам, что будущее мира, более того – его выживание немыслимо без сотрудничества между США и СССР.

- Я хорошо помню эти слова, – реагировал Горбачев. – Думаю, президент Буш понимает это. Но не обо всех в его окружении могу сказать то же самое.

- Откровенно говоря, это так, – сказал Никсон. – В нем вы можете не сомневаться. Во время кризиса в Заливе многие у нас считали, что Советский Союз ведет двуличную политику, но Буш и публично, и в телефонном разговоре со мной говорил, что вы действовали конструктивно. Он вам доверяет.

Дальше последовал целый спич Никсона:

- Я хочу, чтобы Советский Союз был сильной страной, и в политическом, и в экономическом отношении. У нас есть люди, которые приветствовали бы дезинтеграцию Советского Союза. Вы, может быть, мне не поверите, но я с ними не согласен. Лучшие отношения – это отношения равенства, когда ни у одной из сторон нет существенного преимущества над другой.

Вы популярны в США, но сейчас возникла странная коалиция правых республиканцев и либеральных демократов, которые считают, что ваши действия в Прибалтике и в экономике свидетельствуют о том, что вы попали под контроль сторонников жесткой линии. Вопрос стоит так: имеем ли мы дело с прежним Горбачевым, с тем, который изменил свою страну и мир, или уже с другим, который сдвинулся вправо, потому что на него давят реакционеры и от него ушли реформаторы?

Никсон уставился на собеседника своим «сверлящим» взглядом и добавил:

- Я доложу свои выводы президенту Бушу. У меня также будет закрытая встреча с сенаторами от обеих партий, и я хочу, чтобы у меня была возможность дать им ясный ответ.

- Когда мы начинали, – сказал, выслушав Никсона, Горбачев, – мы сказали, что хотим быть поняты миром. А сейчас это еще важнее, потому что началось изменение системы и некоторых это пугает. Они хотят вернуться в прошлое. И это не только люди у власти, в партии, в правительстве, среди военных, чьи интересы затронуты переменами, но и многие простые люди. И они не виноваты – они десятилетиями жили по-другому. Мне приходится это учитывать.

Утверждения, что я изменил курс, очень поверхностны. Если мы не остановим распад экономики, не восстановим законность и порядок, не выстроим новых отношений с республиками, то будет полный хаос и его неизбежное следствие – диктатура. Поэтому нужна стабилизация в экономике и политике. Нужен тактический маневр, чтобы сохранить демократический процесс.

Никсон спросил, откуда исходит главная опасность – от правых, консерваторов, которые лучше организованы, или от радикалов. Опасность, ответил Горбачев, в обострении конфронтации, противостояния. Мне советуют ударить по радикалам. Но я не буду этого делать. Нам нужны радикальные реформы, иначе мы не сможем продолжить демократическое развитие.

Никсон, казалось, услышал то, что хотел услышать:

- То есть вы не со сторонниками жесткой линии? Вы просто взяли тактическую паузу и считаете, что реформы необратимы?

- Да, - ответил Горбачев, - ответ на все наши проблемы – в продолжении реформ, в демократических переменах.
**
В беседе был еще один момент, на который я невольно обратил внимание.

Когда речь снова зашла о советско-американских отношениях, Горбачев сказал, что его критикуют за то, что он доверяет США. Но это меньшинство. Большинство – за улучшение отношений. И тут же добавил:

- Я уверен, что мы продолжим сотрудничество с президентом Бушем. Но еще важнее, чтобы сотрудничество продолжалось и после нас. Не только сейчас, с моими нынешними возможностями и полномочиями, но и в будущем я буду этому способствовать.

Не знаю, уловил ли это Никсон, но в этих словах, как мне показалось, был намек на то, что Горбачев не будет любой ценой цепляться за власть. Видимо, такая мысль уже тогда была в его сознании. Нечто подобное он сказал в середине апреля в Японии, когда ему задали вопрос во время встречи со студентами: что будет, если он проиграет выборы. Это тоже будет моя победа, ответил он, потому что будет означать сменяемость власти. А 23 апреля в заявлении «9+1» (президент и руководители девяти республик) уже было заявлено: через шесть месяцев после подписания нового союзного договора – прямые выборы президента страны.

Очень далекими кажутся сейчас эти времена.
**
Никсон закончил беседу на мажорной ноте:

- Господин президент, вы удостоены Нобелевской премии мира. И вы ее заслуживаете. Вы лидер революции, отличительная особенность которой – ее преимущественно мирный характер. Было бы трагедией, если бы политическое давление привело к отходу от реформ. После разговора с вами у меня спокойнее на душе. Я уверен, что президент Горбачев по-прежнему привержен реформам и намерен возобновить движение вперед в рамках начатого им демократического процесса.

А через несколько дней грохнул «сюрприз Никсона». Вернувшись в США, он опубликовал несколько статей, где утверждал прямо противоположное тому, что только что говорил в Кремле. Горбачев – коммунистический лидер, который «поиграл» с реформами, а сейчас полным ходом сдает назад. Горбачев против свободного рынка, против настоящей демократии, против самоопределения.

Прочитав это, я, честно говоря, не поверил своим глазам. Не знаю, как на это реагировал Горбачев – ни тогда, ни потом я это с ним не обсуждал. А Черняев был шокирован:

- Может быть, я человек старомодный, но не могу понять, как возможно такое двуличие. Знает, конечно, что мы не полезем в полемику. Но зачем он это делает?

Как говорила моя неверующая бабушка, «неисповедимы пути Господни». Никсон, конечно, крупный политик. Один только прорыв в отношениях с Китаем чего стоит. Но – совершенно аморальный тип.



Перестройка

Павел Палажченко: «И то, и другое…» . 1991

В середине марта, вскоре после «развязки в Заливе», в Москву прилетел Бейкер. Многое тогда висело на волоске – договор об обычных вооружениях, СНВ, но главное – внутриполитическая ситуация в Советском Союзе. На 17 марта был назначен референдум о сохранении Союза. Ельцин играл на обострение, он и его сторонники, опасавшиеся, что Горбачев использует результат референдума для закручивания гаек, критиковали Горбачева все более ожесточенно. Горбачеву докладывали, что в администрации США образовалась неформальная «группа поддержки» Ельцина во главе с министром обороны Чейни. Но Буш старался держаться линии, которую сжато сформулировал в телефонном разговоре с Горбачевым: «У нас с вами много дел, которыми надо будет заниматься после войны».

Первым пунктом, который обсудил Бейкер с Бессмертных, был Ближний Восток. Окончание войны в Заливе, сказал он, создало новую ситуацию в регионе. Все серьезные игроки, кажется, более или менее готовы говорить о мире. С некоторыми из них у Советского Союза сложились давние отношения и есть рычаги влияния.

Предложенная Бейкером концепция международной конференции по ближневосточному урегулированию под председательством США и СССР была очень близка к тому, чего мы давно добивались. Администрация отказалась от прежней линии на выдавливание СССР с Ближнего Востока. В другие времена это было бы объявлено большим достижением нашей внешней политики.

Но на этот раз важнее было другое, и в беседе Горбачева и Бейкера в Кремле эта тема упоминалась вскользь. Советско-американские отношения оказались на развилке. В обеих странах были влиятельные силы, хотевшие «развода». Буш и Бейкер этого не хотели, доверие к Горбачеву у них сохранилось, но были и опасения.

Вы мужественный человек, говорил Бейкер Горбачеву, ваше место в истории обеспечено тем, что вы сделали для демократии в СССР и для перемен в Европе. Но… дальше по записи беседы:

- Утверждают, что политика президента Горбачева качнулась вправо, говорят, что вы изменили курс. И должен сказать откровенно, что иногда и у нас возникает беспокойство, когда мы видим некоторые признаки, особенно в области ограничения вооружений. Однако у нас нет сомнений относительно того, что в душе вы сохраняете приверженность реформам. Мы хотим верить, что те коррективы, которые вы внесли в свой курс, направлены лишь на то, чтобы обеспечить успех реформ и демократизации, что не произошло фундаментального изменения и отхода от вашего курса, что вы не захвачены силами прошлого. Мы хотим в это верить и верим в это.

«…что вы не захвачены силами прошлого…» Услышав эти слова, я подумал: проблема в том, что Горбачеву не очень помогают «силы будущего».

Горбачев слушал внимательно, что-то помечал в блокноте. На последнюю Бейкера фразу он отреагировал:

- И все-таки — хотите или верите?

- И то, и другое, ответил Бейкер.

- Что касается моего политического курса, сомнений, которые возникли в этой связи, - продолжал Горбачев, - то хочу сказать: я сделал свой выбор давно и окончательно. В моих взглядах, убеждениях, в моем выборе не произошло никаких изменений.

Теперь в свете всего этого о советско-американских отношениях. Они прошли через острый период проверки и выдержали это трудное испытание. И вам и нам это далось нелегко. Я убежден: ничего позитивного не получилось бы, если бы советско-американское сотрудничество нарушилось. И если думать о том, в каком мире мы хотим жить, то я убежден, что от курса на советско-американское взаимодействие нельзя отходить ни на шаг.

Бейкер подхватил эту мысль:

- Мы не намерены менять нашу политику, рассчитываем на продолжение нашего сотрудничества. Действительно, наши отношения прошли через серьезное испытание, которое оказалось непростым для обеих наших стран. Мы считаем, что можем продолжать сотрудничать как две сверхдержавы в международных делах, что положение наших двух стран в мире и впредь будет особым, отличающимся от места в нем любой другой страны.
**
По ходу разговора Бейкер сделал одну ремарку, из которой было ясно, что у него нет иллюзий относительно Ельцина:

- Мы понимаем ситуацию, сложившуюся вокруг Ельцина. Здесь проявляется слабость демократического процесса. Но демократия имеет и очень важные сильные стороны, лучше демократии все равно ничего нет. Нам трудно судить, как сказалась на авторитете Ельцина здесь его последняя речь, но во всяком случае за границей он себе сильно навредил.

В том же духе о Ельцине высказывался в Париже Буш:

- Нам все это нелегко понять. У нас есть четкое распределение полномочий между федеральным центром и штатами. Мы понимаем, что вы хотите сделать: сохранить порядок и единство, которые необходимы для самих республик. И когда Ельцин посылает повсюду своего министра иностранных дел и торговые делегации, заявляя, что ему нет дела до центра, то мы этого просто не понимаем.
**
Но это – в скобках. Бейкер не случайно сказал, что сомнения возникают в связи с «некоторыми признаками в области ограничения вооружений». Военные «уперлись рогом» в вопросе о зачете в договорные потолки вооружений морской пехоты и береговой обороны, и Горбачеву в сложившейся ситуации невозможно было на них давить. Кстати, министр обороны Язов склонялся к тому, чтобы пойти в этом вопросе навстречу Западу, но первую скрипку уже играл входивший в силу начальник генштаба Моисеев.

Тупик был глухой. И частью уравнения был договор СНВ: было ясно, что его не будет, если не будут решены проблемы с обычными вооружениями.

Продвинуться к решению в этот раз не удалось.