ed_glezin (ed_glezin) wrote,
ed_glezin
ed_glezin

Categories:

Андрей Макаревич в интервью Дмитрию Быкову о Крыме, Путине и эмиграции

В интервью телеканалу «Дождь» музыкант сказал следующее: «Если мы хотим получить... большого врага под боком, уже серьезного врага в лице Украины, то надо эти глупости продолжать». За свою позицию по крымскому вопросу Макаревич получил от ура-патриотов сполна — некоторые даже потребовали лишить его государственных наград.

Макаревич почти не изменился за свою сорокалетнюю творческую жизнь. Чисто внешние вещи — шапка волос или усы — появляются и исчезают, и он седеет, конечно. Но интонация остается прежней — иронической и чрезвычайно спокойной. Он из тех рокеров, что притягивают скандалы, оставаясь при этом невозмутимыми. И, как всегда, формулирует мысли корректно и коротко — сказывается привычка к такому же грустному и афористическому стиху, корни которого не столько в рок-н-рольной, сколько в бардовской традиции.

— У тебя нет ответа на роковой вопрос — почему именно ты притягиваешь громы? Или другие просто молчат?

— Да никто не молчит. Послушай, скажем, вещи Борзыкина последних лет — «Газпромбайтер» или «Красный снег». Думаю, дело в том, что «Машина» слишком на слуху, причем давно. Поэт — Пушкин, фрукт — яблоко, рок-группа — «Машина времени». Она давно высовывалась и получала за это еще тогда, когда никакого рока официально не существовало. В сущности, от тех времен только и остались «Машина» и «Аквариум». Борис (Гребенщиков. — «Профиль») тоже высказывается, а что не в лоб, без конкретики, — так у него такая манера. И для многих она, кстати, непереносимей и опасней любой конкретики.

— Опыт травли полезен, считают многие.

— Их не травили, вероятно, раз они так считают. Травля укорачивает жизнь. А если кто-то хочет таким способом добиться от нас новых творческих взлетов — ответ у меня традиционный: не лезьте в мою жизнь, лучше помогите материально.

— А представь, что у тебя действительно отобрали бы орден...

— Я ни разу в жизни его не надел, потому что не знаю, на что привинчивать и в каких случаях демонстрировать. Представить, что его понесут за гробом на подушке, тоже как-то не могу. Вообще из всех своих наград я не отдал бы только одну медаль — защитнику Белого дома в 1991 году.

— Знаешь, мне кажется, что сейчас трудней, чем в восьмидесятые. Тогда по крайней мере не было открытого антисемитизма.

— Антисемитом я не назову Путина даже под самую горячую руку. Это все — равно как и другие разнообразные крайности, изоляционистские, шовинистические, шапкозакидательские и прочие — исходит не снизу и не сверху, а из того самого среднего слоя, который ради доказательства своей лояльности вечно стремится бежать впереди паровоза. Слой медиаменеджеров, государственных пиарщиков, спецпропагандистов и так далее. Это слой довольно противный, но, к счастью, небольшой. Принимать их за выразителей народного мнения смешно. Да, сейчас бес антисемитизма выпущен вместе с кучей других бесов, поскольку практикуется игра на худших человеческих качествах и темнейших инстинктах. Я полагаю, от этих бесов власть может не столько выиграть, сколько пострадать, и потому полноценной вакханалии ненависти тут не получится. Не берусь сейчас давать долгосрочные прогнозы, поскольку очень уж сильна неопределенность, но думаю, что после президентских выборов на Украине, то есть в конце мая, все начнет успокаиваться и устаканиваться. Никаких новых территориальных приобретений нам сейчас не нужно, а Крым — что же, он для России в самом деле значимая точка, она его то теряет, то возвращает, и спекуляции на этой теме всегда оказывают мобилизующий и объединяющий эффект.

—​ Но зачем сейчас, на сравнительно ровном месте нужен этот эффект?

— Во-первых, место не такое уж ровное: мы не знаем, какова объективно ситуация в российской экономике и от каких катаклизмов нас надо отвлечь. Во-вторых, после пятнадцати лет управления государством пора подумать о своем месте в учебниках истории, и Путину хочется войти в эти учебники в качестве собирателя русских земель. Пусть пока это только Крым — не так мало, в конце концов: земля русской славы, символический полуостров. Наконец, сейчас неопределенность вовсе не только у нас — идет масштабный передел мира, не видеть этого смешно: трещит послевоенная система, ее называют, кстати, ялтинской, сферы влияния распределяются заново. Мы не знаем и вряд ли узнаем, о чем Путин в действительности договаривается с Меркель и Обамой.

— Но у многих есть ощущение, что в результате этого передела Россия навеки отречется от Европы и повернется лицом к Китаю.

— Оставь, пожалуйста. Что за паника? Россия мне всегда напоминает шарик в лунке, который в поисках равновесия заносится то вправо, то влево, но в какой точке этот шарик остановится, мы предугадать не можем. Думаю, что сейчас амплитуда его качаний уменьшается, страна уже не так молода, и в конце концов мы придем к благополучному, геополитически естественному для нас положению между Западом и Востоком, без крайностей. Никакого отказа от Европы и разворота к Китаю я не предвижу — это значило бы насильственно лишить двуглавого орла одной головы. Вообще, Россия очень живуча, я бы назвал это ее определяющей чертой. Тут были времена много хуже нынешних — и предвоенные, и военные, и в особенности послевоенные, сороковые и начало пятидесятых, когда уж вовсе ничто живое не могло поднять голову. Ничего, выжили, а со временем демонстрировали чудеса внезапного освобождения. Достаточно вспомнить культурный взрыв шестидесятых. Сколько раз говорили: да ну, эта страна безнадежна... А я и в семидесятые не уехал, и в восьмидесятые, хотя несколько раз прямо предлагали, и уж тем более никуда не денусь сейчас. Может быть, именно потому, что эти чудеса живучести как-то продлевают и нашу жизнь...

— А что это за твои винодельческие промыслы в Крыму? Может, ты за них хлопочешь?

— Откуда ты взял эту чушь?

— В Интернете прочел.

— Это бред полный. У меня нет и не было никакой собственности в Крыму. Лет десять назад местные мошенники нашли там какого-то Андрея Макаревича, полностью совпадавшего со мной по паспорту, и стали под его маркой гнать вино, весьма поганое, кстати. Я пытался на них воздействовать, но тогда это было чужое государство, и ничего я сделать не смог.

—​ Хорошо, а есть у тебя прогноз на год-два?

— Предсказать, что тут будет через год или тем более два, не возьмется никто. Да и кто в 1914 году мог представить, что будет два с половиной года спустя? А 20 июня 1941 года кто по-настоящему верил, что послезавтра война? Сталин, и тот... Мир сейчас висит на очень тонком волоске. Достаточно безбашенного шага или слова с любой стороны, чтобы все сорвалось в последнюю на Земле войну. Я почти уверен, что ее не будет, но чем для нас обернется сегодняшняя квазипатриотическая истерика и удастся ли загнать джинна в бутылку... Впрочем, и здесь есть основания для оптимизма. Многие уже успокоились. Люди рады приветствовать Крым в составе России, но не готовы за него платить, тем более столько. Последствия уже ощутимы. Так что я бы не пугался тотального единомыслия. Идеализм — хорошая вещь, но иногда надо включать и голову. Есть ощущение, что процесс пошел.

— Одно хорошо во всей этой истории: желающих присоединиться к твоей травле оказалось все же меньше, чем защищающих.

— Ну, если бы от меня начали отворачиваться те, кого я люблю, я бы всерьез задумался, что со мной что-то не так. На концертах все по-прежнему, но на них ходят те, кто любит «Машину». Вообще, моя жизнь не изменилась, и ничего нового на актуальные темы я не написал — у меня нет привычки оперативно реагировать на внешние перемены. Правда, я записал пластинку песен Галича — думаю, по исполнению она существенно отличается от тех трактовок его песен, к которым мы привыкли. Там все мои любимые вещи — «Отчий дом», «Облака», «Караганда»... Да и весь альбом называется «Облака».

—​ Среди тех, кто поддержал тебя, была и Алла Пугачева. Недавно ей исполнилось 65. Можешь объяснить ее бессмертный успех и лидерство на российской сцене?

— Три вещи: она очень живая, магнетическая и упорная. Пугачева и сегодня продолжает гипнотизировать любую аудиторию. Я давно заметил — в России надо быть в первую очередь именно живой. Уязвимой, меняющейся, необъективной, какой угодно, но это важнее, чем быть безупречной. От Пугачевой исходит сумасшедшая мощь.

— Как с ней работалось на «Душе»?

— Никак. Она свалила с первого съемочного дня. Я посмотрел несколько серий из нового сериала Саши Стефановича — его я знаю много лучше, чем Аллу, — и понял, что он снял отличное кино. Про себя. А про нее — не знаю, кто и когда справится с этой задачей. Вместе мы работали единственный раз, когда я придумал песенку в поддержку Михаила Прохорова. Записали мы ее что-то минут за десять.

— Но что она за человек все-таки?

— В том-то и дело, что ежеминутно разный. Она сама не знает, какая она. В этом смысле у них с Россией безусловное сходство.

— Ты не собираешься на Украину с гастролями?

— Зовут, но пока нет. Меньше всего я хотел бы превращаться в агитатора и пропагандиста. Потом, когда все успокоится, обязательно. Вообще мы много ездим — и с «Оркестром», и с «Машиной». Только что был, по-моему, важный и хороший концерт в Петербурге. В последнее воскресенье мая, как всегда, будет концерт по случаю дня рождения «Машины» — ей исполняется 45. Мы раньше отмечали день рождения бесплатным концертом в Парке культуры, и хотя устроить сцену на «Буране» было бы очень круто, в этом году мы решили собрать друзей в Лужниках, на большой аллее. Набережная в Парке культуры тесновата, давки не хочется. Вход традиционно свободный.

— У тебя нет чувства, что жизнь прошла зря?

— Нет, конечно. Это возникает моментами, наплывами — иначе как бы я жил и для чего пел, в конце концов? Нет, не зря, конечно. Иногда просто выражаешься сильней, просто чтобы разбудить кого-то.





Tags: Быков, Макаревич, Украина, солидарность
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments