August 20th, 2020

Перестройка

Виктор Ерофеев: "Михаил Горбачев - замечательный человек".

Из передачи на радио "Эхо Москвы" "Персонально ваш" 19 августа 2020 года.

О ГКЧП: Понимаете, такая реакция на Горбачева должна была произойти. Потому что, он, конечно, пошел тем нехоженым путем, которым никто не выходил — из социализма назад в капитализм. Он пошел и, естественно, нарвался на жесткую оппозицию...

Но я еще раз говорю, что это был редкий счастливой эпизод современной русской истории.

А. Нарышкин― А какие-то сценарии тогда вообще прослеживались? Куда можно было пойти, в какую сторону?

В. Ерофеев― Нет, опять на какое-то время пустились бы в этот самый застой. Какое-то время еще бы мариновались. Знаете, как-то Михаил Сергеевич, с которым у меня тоже, в общем, в какое-то время сложились идеологические отношения, в шутку сказал мне: «Слушай, может быть, я зря пошел в сторону свободы? Так бы еще 15-20 лет был бы первым секретарем, генеральным секретарем, получал бы удовольствие от власти». Но вот, видите, он всё-таки пошел другим путем.

А. Нарышкин― Горбачев — трагическая фигура?

В. Ерофеев― Нет. Я думаю, Горбачев в пантеоне исторических личностей ХХ века будет на солнечной стороне. Он замечательный человек. Он даже благодаря своей наивности спас страну. Потому что он мне рассказывал — действительно, у нас было несколько таких длинных бесед, и он мне говорит: «Понимаешь, я был советским человеком. Я, например, назначил в Казахстан русского руководителя. Пролилась кровь. Но я же думал, что дружба народов — это не выдуманное понятие!».

То есть, понимаете, он с этого начинал, а потом постепенно… Если бы он был умудренный, такой, знаете, законсервированный ученый, который видел бы разницу между капитализмом и социализмом, у него бы ничего не получилось. А здесь методом таких ошибок и попыток он всё-таки сделал что-то, что перевернуло нашу страну...

А. Нарышкин ― Политик с качествами Горбачева сейчас мог бы управлять, например, той же Белоруссией или даже Россией? Или сейчас, в принципе, это не тот типаж, который удержится во власти?

В. Ерофеев ― Мы переросли это время. Уже складываются какие-то совсем другие отношения. Но это не значит, что пришли люди лучше Горбачева. Просто Горбачев тогда, на переправе, действительно был необходим. Сейчас нужны какие-то другие люди. Я уверен, что в Белоруссии они появятся.

https://echo.msk.ru/sounds/2694699.html

================

Приглашаю всех в группы
«Эпоха освободительной Перестройки М.С. Горбачева»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

===============




Перестройка

Личные воспоминания о путче 1991 года.

Андрей Ковалёв:

НЕМНОГО ЛИЧНОГО О ПУТЧЕ 91-ГО
Три дня путча я, как сотрудник секретариата президента Горбачёва, провёл в двух шагах от его эпицентра – на третьем, президентском этаже Кремля, в его личной канцелярии. Этот этаж был практически пуст: мои коллеги поголовно ушли в отпуск, оставив только кого-то на крайний случай. Путчисты заседали этажом ниже, в кабинете премьер-министра.
Добравшись до Кремля 19 августа, я влился в пеструю разноязычную толпу – в этот день проходила сходка соотечественников. Через «крылечко» я не пошел, выбрав «уголок», чтобы не встретиться с ГКЧПистами и их приспешниками, а «уголок» был служебным подъездом.
В первый же день курьер приносит бумагу. Референт Горбачёва её смотрит и, побледнев, протягивает мне: «Андрей Анатольевич, посмотрите...» (Это был новый список аппарата президента.) «Ну и что?» – «Так вас же здесь уже нет!»
В столовой, когда я пошёл пообедать, ко мне подошёл знакомый по совместной работе над разными юридическими вопросами сотрудник Лукьянова, раньше работавший в Минюсте:
– Привет, бывший консультант бывшего президента! – это был доминирующий настрой.
Ходить на работу через оцепленную бронетехникой безлюдную Манежную площадь было малоприятно. Единственный гражданский привлекал внимание военных. Другой путь – через подземный переход под проспектом Маркса – был перекрыт двумя кордонами автоматчиков: один – сразу за входом в метро, второй у выхода в Александровский сад. По моему удостоверению пропускали везде, но легче от этого не становилось. Техники в Москву нагнали столько, что внешне любое сопротивление казалось бессмысленным.
Люди боялись останавливаться около антипутчистских листовок. Первая массовая реакция, которую я наблюдал на улицах, – радость, что «скинули» Горбачёва. На Старой площади, говорят, было ликование.
На второй день путча, едва я вошел, у меня за спиной возник мо́лодец – косая сажень в плечах, лицо непроницаемое. Вслед за мной прошел вестибюль, вошел в лифт, поднялся на третий, президентский, этаж и, пока я входил в канцелярию Горбачёва и закрывал за собой дверь, стоял в коридоре, пристально глядя на меня. Страшновато было, не скрою. Впрочем, на это и было рассчитано.
21 августа появилось несколько коллег из пресс-группы Горбачёва во главе с моим давним знакомцем, тогдашним пресс-секретарём президента Виталием Игнатенко. По непонятным для меня причинам он мне шепнул, что надо срочно уходить из Кремля, так как орудия пушек, размещённых в Тайническом саду, нацелены на наше здание и вскоре ожидается десант, который пойдёт через наш этаж, чтобы арестовать ГКЧП. Не знаю, как было с пушками и существовали ли они в природе, а здание никто не штурмовал, да, по-моему, и не собирался.
О своём понимании происшедшего, как говаривал Лев Николаевич, е.б.ж., напишу позже.

Думаю, в августовском путче 19 августа 1991 года и его последствиях, как ни грустно, виноваты немного все.
Для новых френдов и для тех, кто забыл, напомню, что в момент путча я работал в президентском секретариате Горбачёва в группе, возглавляемой А.С. Черняевым. А до этого с начала перестройки в правочеловеческом Управлении МИДа, где и был замечен президентом (тогда, впрочем, ещё генсеком).
С путчистами всё понятно. По крайней мере, часть из них передала значительную часть собственности страны «доверенным лицам партии», создав контролируемых ими, хотя якобы независимых, новых властителей земли Русской. Возможно, кто-то из них действовал и «по идейным соображениям», но, скорее всего, и они преследовали чисто эгоистические цели. В частности, для сохранения власти.
Значительная (бо́льшая!) часть населения радостно возопила: «Мишку скинули!» и, тем самым поддержала путчистов. В первый день путча по дороге от Кутафьей башни Кремля домой (я тогда жил на Никитских воротах) я с грустью наблюдал, как одни ликовали, другие боялись даже приостановиться около антипутчистких листовок. Это было болото.
Стихийно собравшиеся около Моссовета и Белого дома защитники демократии были в явном меньшинстве. И они были чудовищно разобщены.
Дело в том, что россияне (рука не поднимается написать – русские, так как в стране всё-таки очень много этносов) не знали и не понимали, что такое демократия и свобода и «с чем их едят». Не понимали, что это не Пугачёвская вольница, не вседозволенность, не бардак. Что они никогда не совместимы с популизмом. Что они не устанавливаются в одночасье, что для того, чтобы они привились надо много и упорно работать – и над собой, и над обществом, и над государством.
Ну а мы, подмастерья перестройки, что были идеальны?
Нет, и быть не могли.
Во-первых, даже самые убеждённые из нас слишком многого не знали, и знать не могли: ведь информация у всех нас без исключения, включая высших должностных лиц, была недостаточная, ущербная, кастрированная – ведь советский строй держался на жесточайшей секретности (в том числе, ведомственной), которую отменить так и не удалось. А по-настоящему осмыслить даже публикующуюся тогда информацию мы не могли: слишком много было работы, статьи и книги буквально заглатывались, а времени их хорошенько обдумать не было.
Поэтому мы нередко принимали симптомы за болезнь, за её причину.
Во-вторых, среди тех, кто тогда представлялись реформаторами, было полно агентов КГБ. (Я до сих пор с удивлением узнаю или вычисляю некоторых из них, а ведь сколько лет, казалось бы, прошло...)
В третьих, немало ошибок совершили и сами лидеры перестройки. А.Н. Яковлеву не надо было допустить, чтобы его выжили из окружения Горбачёва, хотя его гнев и обиду на него я прекрасно понимаю. Если бы Шеварднадзе остался министром иностранных дел, он мог бы, как минимум, всерьёз осложнить планы путчистов.
А сам Горбачёв недооценил реформаторский потенциал тогдашнего общества и переоценил опасность со стороны КПСС. В результате – ошибка с его «дрейфом вправо», трагичная и для страны, и для него самого, и для его дела…
Вернусь к тому, с чего начал. Виновны все. Но – очень по-разному и в исключительно разной степени.
Мы делали, хоть с ошибками, то, что было нужно людям, населявшим страну.
Но победили те, кто сейчас у власти – преступники международного масштаба, совершившие злодеяния, не имеющие срока давности. Надеюсь, им недолго осталось править нашей несчастной страной.













=============

Виктория Ивлева:

Тридцать лет назад начались мои самые любимые три дня в учебнике российской истории.

Я всегда в этот день думаю про Михаила Сергеевича Горбачева, не сдавшего в августе 91 в Форосе страну гкчпистам. Как потом оказалось, Раисой пожертвовавшего, но не сдавшего.
И отсюда, из сегодняшней страшной оскалившейся России я говорю ему бесконечное спасибо за эти шесть перестроечных лет.
Нам теперь всё рассказывают про бедность того времени, как будто больше ничего и не было, и как будто жизнь состоит только из денег.
Не бедностью велико горбачевское время, а свободой и любовью. И вот еще чем - оно дало ощущение победы над оковавшим Россию злом, огромную надежду и неимоверное желание что-то делать, двигаться вперед и жить, жить, жить.
Не сбылось. И не сбылось так тяжко и мучительно, как нельзя было и подумать.
Остались воспоминания об этом фантастическом полете преображающейся России. Боже мой, как же нас тогда все любили, и никто не боялся!
Я помню этот влюбленный в нас мир. И знали бы вы, как же тогда дышалось, Господи, как дышалось...
Спасибо, М.С!
Я всегда благодарна и всегда с Вами.
И я точно знаю, что я не одна.
На моем снимке: 21 августа 1991 года. Тогда еще можно было собираться по трое, и даже больше, как на снимке, махать флагами и забираться на каменные постаменты. И стаканчики бумажные можно было бросать, и толпу направлять вправо-влево, и много чего еще можно было делать тогда. И никто от этого не умирал, и милиция на очень короткое время , но все-таки была с народом.

Да, вот что еще - там какую-то непотребную чушь будут показывать про путч по ссучившемуся НТВ, не надо это смотреть, люди! Эти три дня были счастьем, гордостью и любовью.













=============

Ксения Ларина:

Лето 91 - я уже ушла из театра, уже год писала рецензии в разные газеты, уже работала на Эхе культурным корреспондентом и вдруг стала сниматься в кино. В небольшой роли, но с экспедицией и с доверительными разговорами с режиссёром. Он даже изменил образ роли, пообщавшись со мной))) Нет, никакого харрасмента, чисто интеллектуальная дружба)

На тех съёмках я подружилась с Игорем Костолевским и Сашей Пашутиным. Мы просто сидели и разговаривали. Мы снимали в Звенигороде. В заброшенной, изнасилованной совком церкви - превращённой в полусклад, в полубомжатник.

Именно там на этих съёмках я поняла, что все - я больше не буду этим заниматься, что эта профессия уходит из меня, как вода. Но не потому что я «неудавшаяся»)), а потому что этот мир, блин, искусства старательно делал вид, что другого мира не существует! Что реальность не достойна вторжения в неё, интереса к ней, вовлечённости в неё.

Именно во время этих съёмок нас накрыл Август 91. Нас распустили в Москву. Я понеслась на Эхо, на Никольскую. И провела там три дня и две ночи, периодически выходя в город к оцепленному баррикадами Белому дому. Самую страшную ночь с 20 на 21 провела в редакции.

Эти три дня решили мою судьбу.
А потом мы все опять вернулись на съемки) Я вернулась уже не артисткой, я прямо чувствовала в себе это невероятное освобождение)

И помню, как призналась в этом удивительном чувстве своим коллегам по площадке. Кто-то понял, кто-то пожал плечами, у кого-то вообще все это мимо прошло. Тогда я узнала, что все эти дни Саша Пашутин был в ополчении , на защите Белого дома. И рядом с ним был Игорь Кваша.

Фото со съёмок у меня есть, но не здесь. Но есть фото, по которому меня взяли на роль, из картотеки Мосфильма! Это многое объясняет и про меня, и про время.



============

Ксения Ларина 2021 год:

А ведь «прекрасная Россия будущего» у нас уже была) Просто мы ее не заметили.

Традиционно все вспоминают 19 августа 1991
Хочу сказать ,что время либо все расставляет по местам, либо переворачивает с ног на голову, меняя акценты и искажая смыслы, добивая мертвых и корёжа живых.
Для начала личное воспоминание.
Лето 91 - я уже ушла из театра, уже год писала рецензии в разные газеты, уже работала на Эхе культурным корреспондентом и вдруг стала сниматься в кино. В небольшой роли, но с экспедицией и с доверительными разговорами с режиссёром. Он даже изменил образ роли, пообщавшись со мной))) Нет, никакого харрасмента, чисто интеллектуальная дружба)
На тех съёмках я подружилась с Игорем Костолевским и Сашей Пашутиным. Мы просто сидели и разговаривали. Мы снимали в Звенигороде. В заброшенной, изнасилованной совком церкви - превращённой в полусклад, в полубомжатник.
Именно там на этих съёмках я поняла, что все - я больше не буду этим заниматься, что эта профессия уходит из меня, как вода. Но не потому что я «неудавшаяся»)), а потому что этот мир, блин, искусства старательно делал вид, что другого мира не существует! Что мы , люди культуры, выше реальности)
Именно во время этих съёмок нас накрыл Август 91. Нас распустили в Москву. 19го ранним утром мне позвонил отец со словами: «Спите? А в стране переворот». Я сразу же понеслась на Эхо, на Никольскую. И провела там три дня и две ночи, периодически выходя в город к оцепленному баррикадами Белому дому. Самую страшную ночь с 20 на 21 провела в редакции, помогая выходить в эфир новостникам, подавая кофе , чай и листочки текста, принимая звонки корреспондентов и очевидцев событий.
Эти три дня решили мою судьбу.
А потом мы все опять вернулись на съемки) Я вернулась уже не артисткой, я прямо чувствовала в себе это невероятное освобождение)
И помню, как призналась в этом удивительном чувстве своим коллегам по площадке. Кто-то понял, кто-то пожал плечами, у кого-то вообще все это мимо прошло. Тогда я узнала, что все эти дни Саша Пашутин был в ополчении , на защите Белого дома. И рядом с ним был Игорь Кваша.
А 22 августа мы отмечали наш первый день рождения - радиостанции Эхо Москвы исполнялся ГОД)
На Никольской в актовом зале накрыли огромный стол, заваленный «чем бог послал» - все тащили кто ,что мог, гости и друзья, и просто слушатели приносили коробки со снедью и самые разнообразные напитки. Помню, как ворвалась в наш шумный гам женщина со смутно знакомым лицом , с огромным букетом цветов. Она воскликнула: «Вы меня не знаете, но я вас теперь очень хорошо знаю! Спасибо вам дорогие ребята!» Это была Елена Боннэр, а мы ее не узнали.

Фото зимы 1991.





============

Виктор Павлухин:

20-го и 21-го взял отпуск за свой счет и поехал в Москву , к Белому дому . Сколько надежд вселяло в нас это незабываемое время...







==============

Дмитрий Забровский:

Да. Почему -то запомнился Костолевский, стоящий вместе с нами в цепи, когда пошел слух, что идут танки. И вот ,что удивительно, страшно не было. Вот не знаю, почему. Гамма чувств, но не страх. Кстати, потом с удивлением узнал, что пресловутый ГКЧП собирался для планирования недалеко от моего дома в Теплом Стане, в т.н. объекте ABC на ул.Варги, который мы считали какой-то закрытой больницей для своих.













=================

Борис Кокотов:

Путч меня напугал: большевики снова построят железный занавес и я уже никогда не увижу сына и внучку, которые уже уехали...







=================

Николай Васильев:

Я проснулся за полторы тысячи километров от Москвы у бабушки. От ее голоса: "Вставай, сняли Твоего Горбачева" (его портрет висел у меня над кроватью).

Москва и политика в тот период были от меня одинаково далеки (портрет Горбачева - максимум). И то и другое воспринималось как что-то далекое и нереальное. Поэтому основные мысли эти три дня были исключительно бытовыми и аполитичными.

Я вообще политикой стал интересоваться только у Лукина )))

=============

Георгий Сатаров: Мой путч.

https://youtu.be/AZKxq5L-EYk

===========























Перестройка

Андрей Ковалёв: ПОДГОТОВКА К ПУТЧУ 1991 ГОДА И МОСКОВСКОЕ СОВЕЩАНИЕ 3

Итак, уже в 1990 году исподволь начал готовиться августовский путч 1991 года. Рубикон был перейден в январе 1991 года. События в Прибалтике не оставляли поля для маневра – Горбачёву было необходимо быстро занять позицию. И попытка его сохранить повлекла за собой роковые последствия. В конечном итоге Горбачёв отмежевался от применения силы в Вильнюсе и в Риге, но – слишком поздно, чтобы быть по-настоящему услышанным. Доверие к политике перестройки и к президенту – и без того уже значительно подорванные – резко снизилось.
Разумеется, после событий в Прибалтике нам поступил запрос в рамках механизма человеческого измерения СБСЕ. «Раскрутить» его в нужном для нас направлении, несмотря на все усилия, не удалось, и наш ответ оказался, мягко говоря, не на высоте.
Прибалтийские дела едва меня не замарали. Из ЦК обратились к МИДовскому руководству с просьбой помочь разобраться с законодательными нарушениями прав человека под углом зрения международного права. Мне это было «спущено» в виде задания. Я поставил условие, чтобы мне были предоставлены все действующие законы этих государств. А в их ожидании исписал целый ворох бумаги на основании имеющихся у меня текстов и ориентировки, разосланной замминистра Никифоровым по советским посольствам, и показал «плоды своих трудов» прекрасному юристу Рейну Мюллерсону, мнение которого очень ценил и в правовом, и в человеческом плане. Его заключение на мой многодневный труд был прост: всё не так. Каково же было мое изумление, когда, прочитав текущее законодательство прибалтийских государств, я не обнаружил там ни одной нормы из тех, за которые мы их клеймили! Когда навёл справки, выяснилось, что эти нормы были «выловлены» из разрабатываемых законопроектов... А в ЦК были весьма удивлены, когда услышали, что действовавшие на тот период законы Латвии, Литвы и Эстонии не содержали норм, противоречащих международному праву.
Драматизм событий нарастал. Предельного накала ситуация достигла 28 марта в день открытия съезда народных депутатов России, когда в результате провокации шести народных депутатов РСФСР, которыми прикрылись стоящие за ними силы, в Москву были введены войска. Российский съезд начал свою работу в Кремле, обложенном войсками. Демонстрацию демократов встретили боевые порядки, которые развертывались прямо под окнами здания, где я тогда работал. Демонстрация была остановлена спецназовскими и войсковыми кордонами метрах в ста. Ночью того же дня войска были выведены из Москвы.
Думаю, одна из целей, которые преследовала эта демонстрация силы, состояла в том, чтобы взять в кольцо Кремль с находящимися там Ельциным и российскими депутатами. Другими словами, провести генеральную репетицию путча. К счастью, демократы не дали себя спровоцировать, хотя КГБ делал всё возможное для разжигания страстей и нагнетания атмосферы страха. Например, москвичам были «обещаны» массовые погромы демократами.
Эмоции накалились еще больше. Выступления против Московского совещания стали резче. Объяснить, что его проведение поможет навести порядок в стране, удавалось очень немногим. Тем более, что власть была сконцентрирована в руках его противников. Поэтому действовать приходилось с оглядкой. Телефоны прослушивались в открытую.
Настоящий бой реакционеры дали в Верховном Совете СССР летом 1991 года, попытавшись устроить своего рода парламентский путч. Выступление премьер-министра Павлова сводилось к тому, что необходимо часть полномочий Президента СССР передать премьер-министру. Его поддержали Крючков, Язов и Пуго.
Я всегда считал, что многих ошибок можно было избежать, если бы Горбачёв занял более решительную позицию в отношении КПСС. Будучи генеральным секретарем ЦК, он был вынужден осуществлять сложнейшее демократическое маневрирование, делая вид, что он опирается на КПСС. Ретроспективно анализируя его деятельность на этом посту, становиться очевидным: она с самого начала была направлена на лишение партии властных полномочий. Наиболее ярко сказанное подтверждает принятая XIX партконференцией «авторская» резолюция Горбачёва о создании в СССР парламентской демократии. На XXVIII съезде КПСС выборы в ее руководящие эшелоны – Политбюро и секретариат – были разыграны таким образом, что ни один из людей, обладающих реальной властью, не вошел в их состав. Ибо действительная сила Политбюро состояла в том, что в него входили председатель КГБ, министры обороны, внутренних и иностранных дел, другие лица, занимавшие ключевые посты в стране.
Вместе с тем, совмещение Горбачёвым постов председателя Верховного Совета СССР, а позже – президента СССР с должностью Генерального секретаря ЦК КПСС, не раз заставляло его занимать крайне уязвимые и непопулярные позиции. Наиболее ярко это проявилось при обсуждении ст. 6 Конституции СССР, когда, будучи скованным партийной дисциплиной, да и элементарной этикой, он был вынужден выступать за ее сохранение.
Что же касается пленумов ЦК, то с точки зрения здравого смысла они проходили абсолютно иррационально. Реакционеры разыгрывали там свои сценарии под дирижерскую палочку Е. К. Лигачева (а пленумами дирижировал он), демократы молчали. Их пассивность обрекала Горбачёва на то, что он был вынужден противостоять этой, весьма грозной по тем временам силе, практически в одиночестве. По этому поводу у меня был очень острый разговор с отцом и некоторыми его друзьями, которые в результате попросили на Пленуме слово, но его предоставили не всем.
В целом, с весьма высокой долей определенности можно утверждать, что именно ошибки Горбачёва в отношении КПСС сыграли для перестройки роковую роль. Прежде всего, он пытался реформировать то, что реформированию не поддавалось. Это очевидно. Но переоценил он угрозу демократическим преобразованиям со стороны КПСС или недооценил ее?
Возможно, во многом позиция Горбачёва и других реформаторов объясняется следующим рассуждением идеолога перестройки Александра Яковлева. В своих мемуарах «Омут памяти» он пишет: «Убеждён, что оставался единственный путь перехватить кризис до наступления его острой, быть может, кровавой стадии. Это путь эволюционного слома тоталитаризма через тоталитарную партию с использованием её принципов централизма и дисциплины, но с опорой на её протестно-реформаторское крыло. Мне только так виделась возможность вывести Россию из тупика».
По-моему, в этом Александр Николаевич, как минимум, частично ошибся.
В пользу того, чтобы рассматривать на том этапе КПСС в качестве мощного фактора, способного повернуть вспять процессы демократизации, говорит ряд факторов. Прежде всего то, что партия занимала крепкие позиции в КГБ, МВД и, главное, в армии. Введенный Лениным институт комиссаров со временем трансформировался в необъятный и могущественный аппарат армейских политработников. В сочетании со встречными шагами СССР и западных стран в направлении реального разоружения, другими проявлениями ослабления роли армии, это могло создать гремучую смесь.
Вплоть до поражения августовского путча 1991 года КПСС сохраняла свои позиции на периферии. Этот фактор также не приходиться сбрасывать со счетов.
В стране оставалось немало ортодоксальных коммунистов казарменно-социалистического толка. Они могли устроить массовые выступления в поддержку КПСС.
А партия, вернее, ее агрессивно-реакционное крыло, призывала вернуться в прошлое, ликвидировать плюрализм, гласность, свободу совести, свободу мнений.
Дополнительным аргументом для того, чтобы рассматривать КПСС в качестве серьезной политической силы являлся тот факт, что она оставалась единственной общесоюзной политической организацией.
Партократия имела определенную опору в обществе. Ее ударной силой стали ортодоксы от марксизма-ленинизма и многочисленные поклонники Сталина.
Немало было и людей, считавших, что экономические трудности страны, падение уровня жизни населения вызваны перестройкой, а не допущенными ранее ошибками и просчетами. Горькая правда о прошлом вызвала отторжение у многих людей старшего поколения.
Сказанное подтверждает то, что с КПСС надо было обращаться весьма осторожно. Или, напротив, крайне решительно, раз и навсегда выбив у нее почву из-под ног. Такую возможность Горбачёв упустил дважды. Первый раз, когда он был избран Председателем Верховного Совета СССР. Второй раз – став Президентом СССР. Трудно сказать, какие меры, в том числе и крайние, попробовали бы принять реакционеры. Ясно другое. Высшее должностное лицо в государстве смогло бы, наконец, высвободиться из партийно-идеологического болота, поставив себя в позицию общенародного надпартийного лидера. И – что отнюдь немаловажно – шквальную критику со стороны партократии принимать, будучи не в центре партийных форумов, а извне, отстраненно.
Уход Горбачёва с поста Генерального секретаря вызвал бы незамедлительный отток из КПСС значительного числа ее членов, которые оставались в ней исключительно из лояльности к зачинателю перестройки. КПСС осталась бы численно и интеллектуально обескровленной, потеряла бы вес и влияние на политической сцене.
Нельзя не признать: на начальном этапе перестройки Горбачёв в полной мере использовал свой пост Генерального секретаря ЦК КПСС для легитимной трансформации СССР в парламентскую демократию.
Трудно сказать, была ли у Горбачёва до путча реальная возможность демонтировать такие тоталитарные структуры, как КГБ, Комиссия Президиума Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам (ВПК). Конечно, аппарат ЦК КПСС не мог уже вершить судьбы страны, как прежде, подвергся значительным сокращениям. И, тем не менее, «остался в строю».
«Партийный» этап перестройки завершился на XIX партконференции, когда ее участники приняли – не понимая, что они делают! – по инициативе Горбачёва решение о переходе страны к парламентской демократии. Однако в логике этого крайне сложного процесса были заложены просчеты. Нормальный ход вещей, когда представительные органы власти избираются «по восходящей», был изменен. Для ускорения реформы, для того, чтобы сделать её возможной (не будем забывать, что у нее оставалось слишком много могущественных противников), выборы начались с уровня народных депутатов СССР. Плюс к этому – знаменитый партийный список, депутаты от общественных организаций.
Системная ошибка, которая заключалась в том, чтобы ликвидировать тоталитаризм, опираясь в этом на тоталитарную партийно-государственную систему, допущенная лидерами перестройки, изначально сделала практически невозможной демократизацию страны. Антидемократическая номенклатура сплотилась, чтобы сохранить свои посты и привилегии, привычные комфортные условия жизни и работы, сложившиеся за семь десятилетий после большевистского переворота. В результате решения вышестоящих органов власти бойкотировались нижестоящими. Возникла парадоксальная ситуация, при которой был провозглашен примат республиканского законодательства над союзным. Соответственно, городские органы власти вступали в конфликт с республиканскими, районные – с городскими и т.д.
Впрочем, это вряд ли даже можно считать ошибкой. В условиях существовавшего тогда мощного тоталитарно-репрессивного государства, страну нельзя было реформировать без учёта позиции КПСС, КГБ, армии, министерства внутренних дел, других соответствующих механизмов. Разумеется, речь идёт именно о реформации, а не о традиционно бессмысленном и кровавом, по определению классика, бунте. Действительная ошибка заключалась в том, что когда люди были готовы принять новую реальность, надежду на которую дала перестройка, Горбачёв испугался собственной партийной тени, испугался на деле не управляемых им карательных органов и не осмелился апеллировать к населению, не дав тем самым превратиться этому населению в общество.
Другая сторона этого вопроса заключается в том, что лидеры и подмастерья перестройки находились в плену своего воспитания, образования, опыта, что далеко не все из них смогли преодолеть массовый беспрерывный коммунистический гипноз. К сожалению, политические баталии времён перестройки во многом были боем с тенью: противники тоталитарного и преступного сталинизма часто бились за не менее преступный ленинизм, за «возвращение к ленинским нормам», которых, как уже говорилось, никто не знал. По мере узнавания истории собственной страны кто-то принял историческую правду, кто-то, в том числе из высшего звена реформаторов, к этому был не готов. Разрыв со сталинизмом многим дался весьма болезненно, а расстаться со сказкой о «самом человечном человеке», как в детских книжках называли Ленина, кому-то оказалось не под силу. При этом нельзя не отметить, что большинство сторонников перестройки, включая её лидера Горбачёва, по существу стояли на социал-демократических позициях.
Всё это крайне затрудняло демократические реформы.