June 21st, 2020

Перестройка

Павел Палажченко: «Осенний марафон» III

Три дня парижской общеевропейской встречи вместили множество разных событий, и не всё я увидел своими глазами. Но атмосферу почувствовал. Настроение у собравшихся было смешанное – от радости и чувства облегчения, что, наконец, подписывается совместный документ – Парижская хартия для новой Европы – до опасений и тревоги, для которых было более чем достаточно оснований.

Хартия начиналась словами: «Эра конфронтации и раскола Европы закончилась». И дальше: «Мы обязуемся укреплять демократию как единственную форму правления в наших странах». Потом, правда, выяснилось, что все не так просто. У меня с детства была любимая фраза из книги «Чук и Гек»: «Что такое счастье – это каждый понимал по-своему». Так и с демократией.

В созданной на основе Парижской Хартии Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе сейчас 57 членов – от Канады до Туркменистана. Не удивительно, что демократию, счастье и прочие абстрактные понятия они толкуют по-своему. Иногда – очень уж по-своему, «до степени смешения» с совсем другими и даже противоположными понятиями. И все же, я думаю, хорошо, что такой документ был принят.

У Горбачева было в Париже десятки встреч и контактов с главами делегаций. Некоторые скорее формальные, другие – важные. Всех волновало, что будет дальше в Заливе. Партнеры в основном хотели прощупать, какую позицию займет Советский Союз. Но некоторые прежде всего «двигали» свою позицию. Выделялась в этом Маргарет Тэтчер.

Сразу после обмена протокольными любезностями Тэтчер «высказалась». Саддаму нельзя давать ни малейшей передышки, говорила она. Надо, чтобы он ожидал удара в любой момент. Только так его можно заставить безусловно и безоговорочно уйти из Кувейта. Если дать ему время на «размышление и решение», то он и дальше будет дурить миру голову. Было понятно, что идея получить поддержку ООН ей не нравится. Надежда на то, что достаточно будет авиаударов, тоже казалось ей иллюзорной. Не терять времени, идти до конца, разгромить иракскую армию и – как мне показалось, «в подтексте» – избавиться от Саддама Хусейна. Примерно то же самое говорил Горбачеву канадский премьер Брайан Малруни. Правда, и Тэтчер, и Малруни сомневались, что Буш, человек от природы осторожный и к тому же не имевший полной поддержки дома, захочет действовать именно так.

Буш, видимо, действительно считал, что Тэтчер не лучший советчик в этом деле. Она, кстати, вела себя так, будто ей еще долго премьерствовать. Но она спешила на самолет:

- Мне надо завтра быть в Лондоне. В моей партии непорядок, я должна разобраться и поставить всё на свои места.

К концу 1990 года политика Тэтчер, ее нежелание идти на компромисс по важным внутриполитическим вопросам довели верхушку консерваторов в парламенте до точки кипения. Но она была уверена, что подавит бунт.

Через два дня ей пришлось уйти в отставку. Премьером стал Джон Мейджор.

И вот что еще запомнилось из этого разговора: ее отношение к нашим проблемам. Я понимаю, говорила она, что вам сейчас нелегко, но то, что вы делаете, это основы на многие десятилетия вперед. Я уверена, что всё получится.

И это – на пике конфликта Горбачева с Ельциным. Тэтчер верила, что они помирятся.
**
Буш в разговоре с Горбачевым действительно проявил себя как человек осторожный, мыслящий стратегически. Горбачев начал с общих рассуждений: о том, что агрессия должна быть пресечена, что не должно быть раскола между позициями СССР и США, что предпочтительно решение без войны. Еще один момент подчеркнул Горбачев: надо, наконец, сдвинуть с места урегулирование арабо-израильского конфликта. Все это Буш выслушал очень внимательно и время от времени кивал в знак согласия.

Наконец Горбачев подошел к главному вопросу. То, что вы решили действовать через Совет Безопасности ООН, сказал он, правильно. Но нужно разработать такую резолюцию, чтобы ее могли поддержать все 15 членов Совета. Это трудно, но мы готовы в этом участвовать. У нас есть идеи, и Воронцов (недавно назначенный постоянным представителем СССР при ООН) будет с вами конструктивно работать.

Буш сказал, что, несмотря на критику его позиции справа и слева, он будет твердо придерживаться избранного курса: с Саддамом не торговаться, но дать ему последний шанс. Будем вместе работать над резолюцией Совета Безопасности, заключил он.
**
Первый подводный камень появился спустя несколько дней.

Я был дома, раздался телефонный звонок, я поднял трубку. Звонил Шеварднадзе. Кажется, домой он мне звонил в первый раз.

- Мы тут сидим и пытаемся восстановить картину: что произошло после 8 ноября, - сказал он. – Я попросил помощников проверить записи, но вас тоже хочу спросить. Вы точно помните, что, согласно американскому предложению, должна быть пауза после принятия резолюции?

Я ответил, что именно так понял Бейкера. Он не говорил, что сила может быть применена сразу после принятия резолюции.

- Воронцов прислал телеграмму из Нью-Йорка: американцы внесли проект резолюции, который не соответствует нашему пониманию. Там просто дается санкция на применение силы.

Странно. Я хорошо помнил разговор с Бейкером. Неужели за несколько дней что-то изменилось? Министр молчал.

- Эдуард Амвросиевич, - сказал я, - тут, по-моему, или тактика, или запросная позиция, или какое-то недоразумение. Мы имеем полное право настаивать на нашем понимании.

Я так и не понял, почему американцы внесли такой проект. Может быть, позиция Тэтчер имела сторонников в администрации. Задачу Бейкера, который часами убеждал членов Совета поддержать американский подход, это, конечно, не облегчало.

- Хорошо, будем из этого исходить, - сказал Шеварднадзе.
**
Через несколько дней мы летели в Нью-Йорк на заседание Совета Безопасности, который должен был принять резолюцию. К этому времени американцы согласились, что в резолюции будет обозначен интервал в шесть недель, в течение которого Ирак должен будет вывести войска из Кувейта. Последние инструкции Воронцову были отправлены незадолго до вылета: настаивать на формулировке «пауза доброй воли». Это, кстати говоря, было в интересах и американцев, потому что ряд членов Совета Безопасности еще колебались, а нужно было получить 9 голосов из 15 и поддержку всех постоянных членов Совета. Пока это было не очевидно.

В Нью-Йорке Воронцов обрисовал расстановку сил в Совете Безопасности. Китай решил воздержаться при голосовании, что – при наличии достаточного числа голосов «за» – равносильно поддержке резолюции. Колеблются Йемен и Куба, но скорее всего проголосуют против. Американцы согласились на включение формулировки «пауза доброй воли». Бейкер проводит заключительные консультации и хотел бы до конца дня встретиться с Шеварднадзе.

В Нью-Йорке Шеварднадзе сообщили еще одну новость: Примаков прибыл в Багдад. Как я понял, министра иностранных дел просто поставили перед фактом. Его реакцию можно себе представить. Но журналисту, который задал вопрос об этой миссии, министр ответил, что задача Примакова – добиться возвращения советских специалистов. Саддам разными способами препятствовал их отъезду, и они могли в любой момент стать его заложниками. Шеварднадзе, и не только он, считал, что требование выпустить их следует передать в жесткой форме через посла в Багдаде, чтобы не создавать у Саддама иллюзий, что можно поторговаться. Так в конечном счете и сделали, и люди вернулись домой.
**
Бейкер, приехавший к вечеру в советское представительство, выглядел измотанным перелетами и дипломатической борьбой. В какой-то момент мне показалось, что он вот-вот вздремнет. Даже его сравнительно молодой помощник Денис Росс, сопровождавший его во всех поездках, явно устал. Но результат наших усилий, сказал Бейкер, вполне удовлетворителен. Он перечислил всех членов Совета, подтвердивших голосование «за». До последнего момента, сказал он, мы пытались убедить кубинцев, я только что встречался с их министром, но, судя по всему, он будут голосовать «против».

После этого министры еще раз прошлись по главным положениям проекта резолюции. Все было на месте.

Когда Бейкер уехал, Шеварднадзе сказал:

- Кубинцы упустили уникальную возможность.
**
На другой день состоялось долгожданное заседание Совета Безопасности. Сидя в зале заседаний Совета, я слушал перевод моих коллег и думал, что не часто в момент крупного кризиса Совет Безопасности может сыграть ту роль, которая была предназначена ему отцами-основателями организациями. Для ООН это был большой день.

Председательствовал Шеварднадзе. Заседание началось с голосования по проекту резолюции.

- Кто за?

Поднялось двенадцать рук, в том числе рука министра иностранных дел СССР.

- Кто против?

Поднял руку представитель Йемена и, не сразу, а убедившись, что он не останется в одиночестве, кубинец.

Китай воздержался. Резолюция Совета Безопасности номер 678 была принята.

Источник: https://www.facebook.com/pavel.palazhchenko/posts/3040887869364468

Перестройка

Павел Палажченко: «Осенний марафон» II

Предположения о цели приезда Бейкера были самые разные. Мне казалось, что американцы заявят о готовности применить силу в соответствии со статьей 51 Устава ООН о праве на индивидуальную и коллективную самооборону. Факт агрессии налицо, получить просьбу изгнанного из страны законного правительства Кувейта не составит труда – и, как говорится, вперед. Единственное возражение, которое можно было бы предъявить к такому плану, заключалось в том, что «не исчерпаны все мирные средства». Возражение, кстати, не лишенное оснований, и Буш с Бейкером это, видимо, понимали.

Но в беседе с Шеварднадзе Бейкер изложил другой план: США предложат Совету Безопасности ООН принять резолюцию, разрешающую применение силы против Ирака, если он и дальше будет отказываться вывести свои войска из Кувейта и восстановить его суверенитет.

Для меня это предложение было неожиданным. Американцы вполне могли бы обойтись без санкции ООН – и впоследствии, но уже при других президентах, они не раз так и поступали. Но тогда они были уверены в своей правовой позиции и хотели идти по правовому пути. Я считал, что обращение в Совет Безопасности ООН за санкцией на применение силы – это важно и даже неожиданно, как и вообще стремление США действовать не единолично. А Шеварднадзе реагировал осторожно.

- Такое заявление нельзя делать просто так, - сказал он Бейкеру. – Вы во всем уверены?

С Бейкером был крупный чиновник из Пентагона, который дал обзор привлекаемых в случае необходимости «сил и средств». Кулак собирался внушительный. Шеварднадзе сказал, что расскажет иракцам о своем впечатлении. Бейкер не возражал. Он доверял нашему министру больше, чем некоторым западным партнерам. В разговоре он довольно презрительно отзывался о некоторых политиках и журналистах, которые ищут контакта с Саддамом и рождают в его воображении неоправданные иллюзии. Он упоминал Накасоне и Вилли Брандта, но имел в виду, конечно, Е.М. Примакова.

Примаков был уверен, что сможет склонить Саддама Хусейна к уходу из Кувейта, как-то подсластив для него эту горькую пилюлю. С Саддамом у Примакова были давние отношения, но, парадоксальным образом, это могло работать против него: иракскому диктатору он мог казаться чуть ли не приятелем, он не был в его глазах «тяжеловесом». Телеграммы, которые Примаков присылал после своих многочасовых бесед с Саддамом, довольно сжато представляли «основное содержание» разговора и в общем оставляли впечатление, что Саддам играет в свою игру. Во внутренних обсуждениях, и даже в открытых высказываниях, Примаков напирал на то, что применение силы против Ирака может вызвать большую войну на Ближнем Востоке, и это может отозваться повсюду, в том числе в «мусульманских» республиках Советского Союза. И второй его аргумент: СССР выиграет, если займет позицию «миротворца».

Во второй половине дня должна была состояться беседа Бейкера с Горбачевым, который был в этот день в Ново-Огарево. Шеварднадзе довольно быстро завершил беседу с Бейкером, оставив наших и американских экспертов разбираться в хитросплетениях многострадального договора об ограничении вооруженных сил в Европе, а сам решил поехать заранее в Ново-Огарево, чтобы обсудить предложения Бейкера с Горбачевым.

- Надо поговорить, - сказал он и пригласил меня в свой ЗИЛ.

По дороге он задал несколько вопросов, чтобы уточнить сказанное Бейкером и сверить впечатления. По некоторым его репликам я понял, что к идее Бейкера он относится довольно скептически. Почему, я так и не понял. Но когда он спросил меня, что я думаю, я сказал, что подход, изложенный Бейкером, в принципе разумный. Американцы решили пойти через ООН, что само по себе важно. Неясно, сколько времени они готовы дать Саддаму на эвакуацию, но я обратил внимание на то, что Бейкер сказал: нам трудно будет держать в регионе стянутые туда войска после весны следующего года. То есть крайний срок, видимо, март.

В отличие от Шеварднадзе Горбачев на идею принятия резолюции ООН реагировал позитивно – и так и сказал Бейкеру. Но, добавил он, надо сделать все, чтобы в применении силы не было необходимости, использовать все возможности, чтобы дать Саддаму шанс уйти мирно.

- Мы готовы дать ему шанс, - ответил Бейкер, - но на одно мы не готовы пойти: торговаться с ним об условиях. Вывод войск из Кувейта должен быть безоговорочным.

Это, конечно, противоречило подходу, который отстаивал Примаков: надо дать Саддаму спасти лицо. Мне все же казалось, что пропасти между этими подходами нет, особенно если «идти через ООН». Можно было поискать какие-то формулировки резолюции Совета Безопасности, за которые Саддам мог бы ухватиться. Позже выяснилось, что сама идея резолюции Совета Безопасности не нравится Примакову и нашим арабистам: «Саддаму нельзя предъявлять ультиматум». Но решение принимали не они, а Горбачев.
**
Шеварднадзе не сразу сориентировался в новой ситуации. Вечером следующего дня он улетал с Горбачевым в Бонн. Это был первый государственный визит в объединенную Германию. Перед отлетом он собрал на Смоленской площади совещание. Его первым заместителем тогда был А.Г. Ковалев, которому он поручил координировать работу по выработке нашей позиции в ответ на предложения Бейкера.

- Подготовьте записку для президента. Разные варианты и ваши рекомендации.

Потом добавил:

- Наших ближневосточников я сегодня не пригласил. Они со мной разговаривают, а потом бегут рассказывать.

Присутствующих – Ковалева, заместителей министра В.Ф. Петровского и А.М. Белоногова, моего начальника Юру Мамедова и меня – такая откровенность министра не могла не удивить. Я, во всяком случае, был удивлен. Помолчав, Шеварднадзе сказал:

- Нам нелегко будет принять решение. И надо дать понять это американцам. Нам надо им откровенно сказать, что они должны занять ясную позицию против сепаратизма.

Выглядел министр неважно. Думаю, на его настроение сильно влияла ситуация в стране.
**
Ковалев был человек многоопытный. Я с ним до этого непосредственно работал только один раз, в 1987 году, когда он ездил в Пакистан зондировать позицию Зия-уль-Хака по афганским делам. Миссия оказалась не очень удачной, но для этого были объективные причины. Профессионализм Ковалев сомнений не вызывал, как и то, что у него были принципы и убеждения. Хельсинкский Заключительный Акт СБСЕ, подписанный Брежневым в 1975 году вопреки сомнениям членов политбюро и в особенности возражениям Суслова, во многом его заслуга, он был мотором советской делегации и, говорили, даже заработал себе на этом инфаркт.

Ближний Восток был не его епархией, но, оставшись «на хозяйстве», Ковалев взялся за дело с большим рвением. Сначала он долго допрашивал меня о всех деталях и нюансах бесед Бейкера с Шеварднадзе и Горбачевым, хотя записи я уже сделал вечером, и они у него были. Вновь и вновь он задавал вопросы, ходил кругами, искал формулировки. Несколько раз повторял: «нам надо заложить в наш подход идею паузы» между принятием резолюции и моментом, когда могут быть приняты «другие соответствующие меры» (формулировка Бейкера – по сути, применение силы).

Так, постепенно, кругами, он пришел к формулировке «пауза доброй воли», и она ему понравилась. Потом она вошла в резолюцию Совета Безопасности. А.Г. Ковалеву принадлежит «копирайт» на эту фразу.
**
Ковалев отправил Петровского и Белоногова (первый в министерстве курировал ООН, второй – Ближний Восток, а до этого несколько лет был постпредом при ООН) писать бумагу с вариантами и рекомендациями, а нам с Мамедовым велел ждать.

Прочитав принесенную замами бумагу, Ковалев – первый зам – устроил им разнос:

- Многословно, варианты выписаны невнятно, рекомендации туманные и маловразумительные.

Действительно, хотя в начале записки декларировалось стремление сотрудничать с США, дальше шло типичное для осторожных мидовцев «с одной стороны – с другой стороны», и с таким же успехом из нее можно было сделать вывод, что лучше всего просто тянуть время.

Ковалев послал нас уже вчетвером переделывать записку. Замы – люди толковые и профессиональные – поняли, что нужен другой «лейтмотив».

Я предложил:

- Давайте начнем так: «Предлагаемый Бейкером подход представляется разумным и заслуживает нашей поддержки». Замы и Мамедов решили, что это слишком, но дальше дело пошло веселее. Варианты неучастия в ооновском процессе или затягивания времени были изложены, но отклонены, как «невыгодные нам», а главный упор был сделан на необходимости настаивать на «паузе доброй воли» и активно участвовать в работе над проектом резолюции. Ковалев был доволен, что-то для порядка подретушировал и подписал.

18 ноября в Париже на общеевропейской встрече Горбачев должен был дать ответ Бушу. Бейкер в это время объезжал столицы членов Совета Безопасности, наматывая тысячи миль в своем самолете. Не везде его идею встретили с энтузиазмом. Какую позицию займут два постоянных члена – СССР и Китай – от этого теперь зависело, быть резолюции или не быть.

https://www.facebook.com/pavel.palazhchenko/posts/3033689480084307

Перестройка

Павел Палажченко: «Осенний марафон» I

Осень 1990 года перетасовала мировую повестку дня. Все другие вопросы, в том числе по большому счету более важные, заслонила эпопея, начавшаяся в августе вторжением иракских войск в Кувейт. По своему драматизму и напряжению это были уникальные месяцы. К тому же они совпали с тяжелой полосой в жизни нашей страны. Все навалилось одновременно.

Через несколько дней после саммита в Хельсинки в Москву снова прилетел госсекретарь Бейкер. Прилетел на подписание Договора об окончательном урегулировании в отношении Германии, но это был уже «постскриптум». Правда, и здесь интрига сохранялась до конца. Договор был готов к подписанию, но в нем не был «прописан» один вопрос: будут ли на территории бывшей ГДР проводиться маневры НАТО. Когда этот вопрос возник, Шеварднадзе отреагировал сразу: об этом не может быть речи. На подписание должен был приехать Горбачев. Если вопрос не будет решен, сказал Шеварднадзе Геншеру после телефонного разговора с Горбачевым, подписание придется отложить. Все вдруг повисло в воздухе. Буквально в последний момент Геншер уступил, 12 сентября договор был подписан.

На другой день в мидовском особняке на улице Алексея Толстого (еще не «переименованной назад» в Спиридоновку) Бейкер и Шеварднадзе обсуждали в основном Ближний Восток. Бейкер немного задерживался, а основная часть делегации уже приехала. В ожидании госсекретаря мы с Тарасенко разговорились с Денисом Россом. Отношения с ним были уже доверительными, и мы не скрывали от него, что ситуация очень непростая. В МИДе многие считали, что американцы ударят по Ираку в ближайшие несколько недель, Тарасенко тоже так думал. Если это произойдет скоро и неожиданно для нас, говорили мы Денису, то мы будем выглядеть дураками.

Из ответов Росса стало ясно, что он, во всяком случае, это понимает. Сюрпризов не будет, сказал он. Можете из этого исходить. Конфиденциально он сказал, что Буш готов «подождать месяца четыре». Так в итоге и оказалось. Тот случай, когда оказалось, что «доверительной информации» действительно можно доверять.
**
Неделю спустя Шеварднадзе был уже в Нью-Йорке на сессии генассамблеи ООН, как оказалось последней для него в качестве министра иностранных дел СССР. На этот раз с нами не было Теймураза Степанова – он лежал в больнице в Москве, но надеялся присоединиться к делегации позже. В самолете министр и Тарасенко работали над речью вдвоем.

Журналисты и дипломаты заметили в этой речи прощальные ноты. Внимательные наблюдатели заметили бы в его интервью и высказываниях еще один новый оттенок: он реже упоминал Горбачева, а если упоминал, то без прежнего тепла. Корреспондент Эн-би-си напрямую спросил его об отношениях с Горбачевым. Шеварднадзе ответил: «Мы единомышленники». А на вопрос о Ельцине ответил:

- Это крупная политическая фигура. Очень важно, чтобы Горбачев и Ельцин сотрудничали.

На исторических переломах даже старым друзьям бывает нелегко держаться вместе. В затянувшихся обсуждениях проектов договоров об обычных вооружениях в Европе и о стратегических наступательных вооружениях наши военные все чаще обращались к Горбачеву через голову Шеварднадзе, и когда Горбачев брал их сторону, Шеварднадзе реагировал остро. Однажды он даже написал Горбачеву «письмо протеста» по поводу, который этого, по-моему, не заслуживал. У него накопилось раздражение из-за необходимости защищать позиции – по цифрам и правилам подсчета вооружений – которые он считал мелкими, лукавыми и только затягивающими дело. «В стране анархия, сепаратизм, людям тяжело, - однажды сказал он, - а военные ведут себя так, будто самое главное – танки и ракеты. Держатся за них. Давно уже могли бы всё подписать».

Всё так. Но Горбачева можно было понять. Его отношения с военными уже висели на волоске. Давить на них в момент, когда закрутился «кризис в Заливе», он не мог. Искал «золотую середину», и не всегда ее находил.

В иракско-кувейтском кризисе Шеварднадзе отстаивал максимально жесткую позицию: не маневрировать, с Саддамом не играть – он не друг нам, никаких поблажек и «отступных» он не заслуживает. В речи на генассамблее он даже упомянул возможность того, что если дело дойдет до военной акции по решению ООН, СССР не исключает своего участия. Степанов, прилетевший в Нью-Йорк неделю спустя, сообщил, что это заявление вызвало в Москве бурю. Все были против – и мидовцы, и военные. Думаю, эта фраза Шеварднадзе была ошибкой. Мы лишь за год с небольшим до этого ушли из Афганистана, и вдруг опять куда-то пойдут наши люди. Даже если это будет какой-нибудь «медсанбат»… Конечно, это использовали против Шеварднадзе, а он, как и Яковлев, давно ставший объектом нападок, считал, что Горбачев его недостаточно поддерживает.

Наши внутренние проблемы тоже создавали трещины, в том числе среди единомышленников. Когда летом Горбачев и Ельцин приняли совместное решение о создании группы экономистов для подготовки общей программы экономических реформ, казалось, что забрезжил свет, что-то сдвинется. Но экономисты не смогли договориться. Горбачева буквально бомбардировали записками о том, к каким пагубным последствиям приведет принятие «программы Шаталина – Явлинского», а те откололись от совместной группы и требовали, чтобы их план был принят без изменений.

Мне запомнился такой эпизод. Во время одного из визитов Бейкера в его делегацию входил министр торговли Моссбахер, и их вместе принимал в Кремле Горбачев. С нашей стороны он пригласил и Шаталина, и Абалкина. Но взаимная неприязнь, даже враждебность между двумя академиками была видна невооруженным глазом.

В этих внутренних спорах Шеварднадзе симпатизировал более радикальным подходам. Медлить дальше нельзя, говорил он – и в подтексте было, что медлит Горбачев.
**
Американцы держали свое слово – шли дни, недели, заканчивался октябрь, а ударов по Ираку, много раз предсказанных «по последним данным разведки», не было, продолжалось политическое и дипломатическое маневрирование. Но напряжение росло, и в конце месяца Бейкер сообщил Шеварднадзе, что хотел бы приехать в Москву для консультаций. Он дал понять, что поскольку нынешний подход на Саддама, видимо, не действует, надо искать что-то новое.

Мои коллеги в МИДе терялись в догадках: с чем едет Бейкер? Госсекретарь прилетел вечером 7 ноября.

https://www.facebook.com/pavel.palazhchenko/posts/3029418983844690