June 5th, 2020

Перестройка

А в вашей френд-ленте есть такие «Фриды»?

Сергей Довлатов (роман «Иностранка»):

"Косая Фрида выражает недовольство:
— Ехали бы в свою паршивую Африку!.. Сама Фрида родом из города Шклова. Жить предпочитает в Нью-Йорке..."



Жить в каком угодно уголке современного мира и выступать против равенства рас — все равно что жить в Аляске и выступать против снега.

Уильям Фолкнер





Перестройка

Павел Палажченко: «На фоне тектонических сдвигов» (III) - конец 1989 года.

Во второй половине декабря в Европе обычно всё затихает – канун Рождества. Но не в 1989 году. Дело все быстрее шло к германскому объединению, и все – у нас, в Европе и в Америке – понимали, что это бросок в неизвестное, непредсказуемое. Это сейчас мы знаем, что все закончилось благополучно, а тогда…

В Москве атмосфера была наэлектризована, нервы на пределе. Напряжение росло и внутри страны. На втором съезде народных депутатов стало ясно, что образуется оппозиция Горбачеву. Она была разнородной, отчасти демократической, но, безусловно, дестабилизирующей. Заниматься в такой обстановке международными делами очень трудно. Но отвернуться от них, отложить на какое-то время – невозможно. Хотя бы потому, что если бы дела в Европе пошли вразнос, это почти наверняка сломало бы хребет перестройке, смело бы Горбачева, а вместе с ним и надежды на перемены.

Всю осень готовился визит Шеварднадзе в Брюссель. Запланирована была большая программа – речь о будущем Европы, посещение Европарламента, Европейской комиссии и впервые – штаб-квартиры НАТО. Накануне отлета в Брюссель от внезапной остановки сердца умер академик Сахаров. В этом, наверное, тоже можно было почувствовать некое предзнаменование. Но в самолете разговоры шли так или иначе вокруг одной темы – германских событий.

Мы, конечно, знали, что ускорившееся движение к объединению беспокоит не только нас. Реминисценции прошлого и перспективы мощной единой Германии тревожили французов, итальянцев, англичан. Знаменитая фраза Джулио Андреотти – «Мы так любим немцев, что чем больше будет Германий, тем лучше – ну, хотя бы две» была, наверное, попыткой облечь тревогу в форму почти черного юмора. Но Шеварднадзе и тех, кто летел с ним в Брюссель, больше волновало то, какие последствия это будет иметь у нас и для нас. На заседании политбюро все – от Лигачева до Яковлева – были единодушны: темпы происходящего и перспектива членства единой Германии в НАТО «не могут нас не беспокоить».

Конечно, зрелище многотысячных демонстраций, толп жителей ГДР, со слезами на глазах хлынувших через неожиданно рухнувшую стену в западную часть Берлина, не оставляло сомнений в том, что речь идет о народном, национальном движении, которое невозможно остановить. А что делать? Пытаться замедлить? Главный вопрос – как отнесутся к объединению советские люди. Тогда говорили так, но имели в виду, как мне кажется, прежде всего русских.
**
Шеварднадзе к национальным чувствам и «национальной гордости» относился серьезно. В отличие от вождя народов теоретиком он не был, но интуитивно чувствовал, что хоронить «национальный вопрос» рано. Немного позже, на другом конце света, в Африке, он рассказал мне о своем разговоре в 1986 году с Ю.А. Квицинским, перед его назначением послом в ФРГ: «Я спросил его тогда, а может в ГДР сработать национальный фактор и встать вопрос о воссоединении. Он сказал, что нет, вряд ли, слишком многое изменилось за сорок лет, и немцы ГДР и ФРГ уже два разных народа». Не знаю, был ли Квицинский до конца уверен в своем ответе. Мне кажется, что в таких разговорах надо быть до конца откровенным.

Так или иначе, в декабре 1989 года уже было ясно, что предстоит рискованная полоса, и придется принимать тяжелые решения. В конечном счете это легло на плечи Горбачева, ему пришлось платить за грехи и ошибки отцов, в него потом бросали камни.
**
Брюссельская речь Шеварднадзе была первым ходом в разговоре о воссоединении. Вопросы, которые в ней были поставлены, были вполне законными. Мы сорок лет строили свою безопасность на статус-кво, который распадался на глазах. Есть ли гарантии, что объединение не подорвет безопасность Советского Союза? Окажется ли Германия страной с самой большой армией в Европе? Ну и конечно вопрос о членстве в НАТО. Это казалось тогда опасным, недопустимым, табу…

Ключевой идеей речи было предложение ускорить строительство общеевропейских институтов в рамках хельсинкского процесса СБСЕ, придать им политические функции и полномочия в сфере безопасности. В Брюсселе эту идею приняли хорошо, но было ясно, что синхронизировать два процесса – германский и общеевропейский – просто невозможно. К тому же у западных европейцев уже были институты, которые им верно служили – НАТО и ЕС. В Брюсселе министр побывал в их штаб-квартирах и был там хорошо встречен.

В штаб-квартире НАТО его ждала целая толпа сотрудников разных рангов, плотно обступившая ковровую дорожку, по которой он прошел к лифту. Чиновники и особенно молодые и средних лет секретарши щелкали фотоаппаратами, аплодировали, протягивали руки… Министра проводили в кабинет натовского генсека Вернера. Кто знает, может быть, еще недавно там обсуждали планы нацеливания ракет средней дальности, а сегодня шел совсем другой разговор, правда пока еще в основном протокольный. Много воды утекло с тех пор, жаль, что сейчас это течение обратили вспять.

В Европарламенте, куда мы переместились полчаса спустя, обнаружилось, что министр оставил в кабинете натовского генсека папку с текстом речи и «разговорником» для беседы. Копия речи у помощников, конечно, была, но прокол неприятный. Я позвонил в секретариат Вернера, и папку через несколько минут привезли и вручили Шеварднадзе.

- Всё скопировали? – спросил он.
**
После краткого выступления в Европарламенте министр отвечал на вопросы. Спрашивали в том числе о событиях в Румынии – пришли первые сообщения о расстреле демонстрантов в Тимишоаре. Режим Чаушеску был самым жестким и жестоким в Восточной Европе, но он умел играть и с нами, и с Китаем, и с Западом, за что Запад ему много прощал. Тем не менее в начале осени он вдруг вспомнил о Варшавском Договоре и попытался «мобилизовать союзников» на отпор врагу, но его никто не стал слушать. Даже в «соцлагере» он был черной овцой. Шеварднадзе немного осторожничал, сослался на то, что сообщения еще не подтверждены, но стрельбу в мирных демонстрантов осудил.
**
Из Брюсселя Шеварднадзе по просьбе англичан отправился в Лондон, где он пробыл всего несколько часов – из аэропорта в Форин офис, а оттуда, после короткой беседы, на Даунинг-стрит 10. Там состоялся совершенно необычный разговор с Маргарет Тэтчер. Впервые я видел «железную леди» обеспокоенной и даже несколько растерянной. Впервые у нее не было готовых формулировок, уверенной реакции на происходившие события. Во время беседы ей принесли записку с сообщением о намерении властей ГДР открыть несколько дополнительных пропускных пунктов на границе с ФРГ. Она прочитала сообщение вслух, я перевел. Она вопросительно посмотрела на Шеварднадзе. Тот промолчал…

Беседа продолжалась, Тэтчер не скрывала своей тревоги, говорила, что события могут выйти из-под контроля… В этом, наверное, было много личного: она помнила войну, бомбардировки, и вообще в эмоциональном отношении была, я бы сказал, простым человеком, а не «политиком». Думаю, ей очень хотелось бы по крайней мере притормозить процесс объединения, но ничего предложить для этого она не могла. Ее саму притормаживал Форин офис, не говоря уже о ее собственной вере в необходимость единства Запада. Но она была не прочь разогреть наши опасения и попытаться поработать чужими руками.
**
Обратный путь – четыре часа лету до Москвы. Все устали, но была огромная потребность в откровенном обсуждении. Шеварднадзе сначала поговорил с Тарсенко и Степановым, потом позвал меня и Виталия Чуркина, незадолго до этого ставшего его пресс-секретарем. Обсудили сообщение для прессы. Потом он попросил меня остаться. Его интересовало мое мнение о беседе с Тэтчер. Проговорили почти полчаса.

Я никогда не был восторженным поклонником Тэтчер, но относился к ней с уважением. Обаяние, прямота, убежденность в своих принципах – и к этому добавлялось ее какое-то особое отношение к Горбачеву, постоянно декларируемая вера в то, что он искренен в своем стремлении к переменам. Она говорила это союзникам, убеждала в этом Рейгана, с которым у нее была задушевная дружба. Все это хорошо.

Но я откровенно сказал Э.А., что в германских делах ориентироваться на нее нельзя. Ни она, ни другие европейцы не знают, что делать, как затормозить события, которые их – если бы они говорили откровенно, то сказали бы – пугают. Но они не прочь бросить нас под этот поезд.

Министр заметил мою горячность, но в общем не возражал.

- И она, и другие, - сказал он, - хотят посмотреть, насколько мы обеспокоены и на что можем пойти. По большому счету, если мы реформируем страну, нам можно не бояться. Конечно, если… Но мы большая страна. А европейцам тоже есть о чем беспокоиться – баланс в Западной Европе, в НАТО, в ЕС…
**
А в Москве произошли события, о которых знали только самые близкие к Шеварднадзе люди – Сергей и Теймураз. Последний о них подробно написал в своем дневнике. Потом они мне о них рассказывали. Потом я узнал еще больше. Речь идет о первой попытке Шеварднадзе подать в отставку.

Но здесь я пишу о том, что видел и знал тогда сам.

Перестройка

Павел Палажченко: «На фоне тектонических сдвигов» (II)

К встрече министров в Джексон-хоул у нас были заготовлены новые позиции по СНВ и ПРО. Оставшиеся проблемы СНВ носили в основном технический характер и, как было ясно уже тогда, их можно было либо мурыжить годами, либо снять за месяц-другой, если будет политическое решение. Главная проблема состояла в так называемой «увязке» СНВ и ПРО.

То, что две сферы стратегических вооружений – наступательная и оборонительная – взаимосвязаны, американцы никогда не отрицали. Эта формулировка включалась во все договоры и соглашения. Но у нас была «железобетонная позиция»: условием заключения договора по СНВ должно быть достижение договоренности по ПРО. Пробовали разные варианты, в том числе договоренность о десятилетнем «периоде невыхода» из действующего Договора по ПРО. Но американские сторонники глобальной ПРО извратили эту идею так, что она работала скорее против нас: десять лет можно разрабатывать и испытывать все что угодно, а потом выйти из договора и начать развертывание.

Работая в отделе военно-политических проблем управления США и Канады, я имел возможность немного разобраться в проблеме и убедился, что, во всяком случае на данном этапе, она надуманная. При 30 тысячах ядерных боеголовок (да еще на каждой ракете «средства преодоления ПРО» – ложные цели и тому подобное) в обозримом будущем создать ПРО, которая парировала бы ядерный удар просто невозможно. И даже если боезарядов будет в два или в десять раз меньше – то же самое. К тому же американцы отказались от своей «запросной позиции» - ликвидировать все советские тяжелые МБР СС-18, которые наши военные считали серьезным противовесом ПРО (кстати, какое-то их количество до сих пор стоит на боевом дежурстве, превысив все сроки службы). Так что отказаться от формальной «увязки» были все основания, о чем я, несмотря на мое скромное положение в мидовской иерархии, неустанно говорил и писал своему начальству. Но для наших военных ПРО, до сих пор так и оставшаяся «в чертежах», это какое-то наваждение. И сейчас это не изменилось.

Шеварднадзе изложил Бейкеру утвержденную в Москве позицию: мы готовы заключить договор по СНВ, включив в его преамбулу стандартную формулировку о взаимосвязи СНВ и ПРО; в случае нарушения Договора по ПРО Советский Союз оставляет за собой право выйти из договора по СНВ. Но это будет оформлено в нашем одностороннем заявлении. В итоге: «взаимосвязь» остается, а формальной «увязки», как условия подписания СНВ-1, не будет.

Для американцев, как мне показалось, это было неожиданностью.

- Вы снимаете «увязку»? - спросил глава американской делегации на женевских переговорах Ричард Берт.

Бейкер повторил вопрос – и получил положительный ответ. Это был прорыв. Мы ничего не потеряли. А приобрели – путь к совместному заявлению президентов СССР и США о принципах стратегической стабильности, подписанному в июне 1990 года. Не побоюсь этого слова – это был исторический документ.
**
Переговоры по другим проблемам шли в общем неплохо. Восточную Европу почти не обсуждали – министры оставили эту «горячую картофелину» президентам. Но по пути в Вайоминг – летели вместе на самолете Бейкера, если не ошибаюсь, это был DC-10 – начался интересный разговор об экономических реформах. Шеварднадзе пригласил недавно прославившегося у нас экономиста Николая Шмелева – сам он себя экспертом не считал, а у Бейкера был большой опыт в экономических делах.

Шмелев, с которым я потом общался не раз, был яркой личностью. В прогремевшей на всю страну статье «Авансы и долги» и выступлении на съезде народных депутатов он беспощадно критиковал догмы «социалистической экономики». «Пробовали уже всё, - говорил он, - вплоть до концлагерей. А нужно то, что делает весь цивилизованный мир – рыночная экономика. И рано или поздно у нас будет свободный рынок. Вопрос в том, как к нему прийти».

Мне показалось, что на этот счет у Шмелева не было каких-то особенно оригинальных идей. Не было ответа на главный вопрос: как смягчить болезненный переходный период, что готовы и чего не готовы будут стерпеть люди. Думаю, тогда ответа на этот вопрос не знал никто.

Бейкер, как и в Москве, подчеркивал, что реформы должны разрабатываться там, где их будут осуществлять. Вам виднее, время от времени повторял он, но некоторые вещи напрашиваются: надо стабилизировать потребительский рынок, поглотить избыточную денежную массу, постепенно привести ценовой механизм в соответствие со спросом и предложением и начать приватизацию, чтобы ликвидировать монополию государства в экономике. По сравнению с идеями некоторых наших радикальных экономистов, уже тогда стоявших, как мне сказал отчасти в шутку один американец, «правее Тэтчер», эта «программа Бейкера» выглядела довольно умеренно.
**
В самолете и потом в Вайоминге министры обсуждали и самый деликатный вопрос – отношения внутри Союза, в том числе Прибалтику. Внутренние дела редко обсуждаются на таких переговорах, но и у Бейкера, и у Шеварднадзе была своя «повестка дня», в какой-то мере сходная.

Бейкер хотел не только послушать Шеварднадзе, выяснить, насколько вероятен тот или иной вариант развития события, в том числе силовой, но и объяснить, как администрация воспринимает происходящее. Шеварднадзе хотел выяснить и понять позицию и намерения США.

К этому времени уровень доверия между ними уже позволял говорить друг с другом откровенно и не видеть во всем «двойного дна». Когда Шеварднадзе сказал, что «наша цель сохранить единство страны, но политическими средствами, демократическим путем», «дать республикам больше суверенитета», а «тем, кто хочет уйти – возможность сделать это упорядоченно, путем принятия закона о выходе из СССР», Бейкер выслушал внимательно, вопросов не задавал. Во всяком случае, так мне запомнилось – доступа к записям этих у бесед у меня сейчас нет.

Насчет прибалтийских республик объясняться пришлось Бейкеру. США, в отличие от большинства европейских стран, не признавали их вхождения в состав СССР. Эта позиция пережила вторую мировую войну, антигитлеровскую коалицию, холодную войну, разрядку и перестройку. Изменить ее США не могли, хотя никогда особенно не размахивали этим флагом. Но у нас она воспринималась как «подрывная», как доказательство того, что «американцы хотят развалить Союз».

Мне казалось, что для Буша и Бейкера эта неизменная позиция была как «чемодан без ручки». И нести тяжело – они опасались, что уход прибалтов будет концом перестройки и Горбачева, и бросить нельзя. В открытую они этого, конечно, не говорили.

Для нас, говорил Бейкер, прибалтийские республики – это особый случай. Мы всегда считали, что их вхождение в СССР нелегитимно, но понимаем, какую проблему создает это для вас сейчас. Усугублять эту проблему мы не хотим. Но для всех будет лучше, если будет найден способ решить ее мирным путем. И здесь он добавил:

- Для вас, я думаю, лучше будет иметь рядом «три финляндии», чем удерживать их силой.

Шеварднадзе выслушал, но вдаваться в эту тему не стал. Было бы, по-моему, странно в этой ситуации «давать отпор». Он знал, что и в администрации, и среди американских политиков были и другие мнения по поводу Прибалтики, гораздо более жесткие. Главным для него и, как мне показалось, для Бейкера было другое: не допустить, чтобы эта проблема взорвала ситуацию в Советском Союзе и поставила крест на новых отношениях между СССР и США.
**
В последний день Бейкер пригласил Шеварднадзе на рыбалку. Снейк-ривер славится обилием разной рыбы, в том числе cutthroat trout (Oncorhynchus clarkii). Я так и не выяснил, как она называется по-русски, но американцы объяснили, что название происходит от красной полоски на жабрах. Ловят ее спиннингом, которым Бейкер владел неплохо. Кое-что он поймал, а нам не повезло. Через год, когда совместную рыбалку повторили на Байкале, мы были удачливее.



Перестройка

Первый крестный ход в Кремле за всю историю СССР

Воскресным утром 23 сентября 1990 года совершилось два небывалых со времен октябрьского переворота события.

Впервые после шестидесятилетнего перерыва в Успенском Соборе Московского Кремля при огромном стечении народа Патриарх Московский и Всея Руси Алексий отслужил Божественную Литургию. А затем тысячи людей во главе с патриархом двинулись крестным ходом к храму Вознесения Господня в Сторожах, под сводами которого после многих десятилетий запустения и разрухи тоже была совершена первая Божественная Литургия.

В тот же день, на который к тому же пришлось празднование Дня города Москвы, был совершен и чин малого освящения храма «Большое Вознесение», положивший начало ежедневным богослужениям.

Так, в этот день, была восстановлена «времен связующая нить», храм начал возрождаться, в его стенах вновь зазвучало Слово Божие, он наполнился прихожанами, многие из которых стали приезжать сюда с самых окраин Москвы.

Для москвичей, отвыкших за годы советской власти от нормальной приходской жизни с красотой церковных праздников, торжественностью крестных ходов, все это стало потрясением, настоящим чудом. К крестному ходу, двигавшемуся по центральным московским улицам, присоединялись все новые и новые люди. Они шли, не замечая холодного дождика, отложив свои заботы о поисках продуктов питания, которые тогда трудно было купить даже в столице переживавшего не лучшие времена государства.

Вспоминая об этом дне, один мальчик, который в последствие стал учеником воскресной школы и прихожанином храма «Большое Вознесение», написал:

«…те, кто оказался 23 сентября 1990 года в центре столицы, стали свидетелями удивительного события. От стен Кремля тянулся многотысячный крестный ход. Светились золотом хоругви, оклады древних икон, облачения иерархов. Люди молились, плакали и пели. Миновав Никитские ворота, ход приблизился к стенам храма «Большое Вознесение». Патриарх поднялся на ступени храма. Тысячи глаз с ожиданием, верой и радостью устремились на него. И в этот момент луч солнца вдруг прорвал низкие облака. Как надежда, которую нам завещал Спаситель, благая весть исстрадавшимся сердцам…»

О том, что было дальше, сообщали в тот день все телеканалы и информационные агентства страны. И слово Патриарха Алексия, обращенное к прихожанам храма «Большое Вознесение» со ступеней его южного, еще неотреставрированного крыльца тоже прозвучало на всю страну. Патриарх сказал тогда:

«Сегодня два храма — Успенский собор Кремля и храм «Большое Вознесение», отметили первое биение сердца возвращающейся жизни. …Надежда на возрождение Москвы и страны нашей — если можно отнести к этому слова апостола Павла, — «сверх надежды надежда». Прийти к своему воплощению — эта надежда может лишь через духовное обновление нашей жизни. Но начаться это обновление должно с каждого человека. Каждый, сам в своём сердце, должен принять решение и со своего же сердца начать путь воссоздания и обновления. Возрождает храмы не внешняя реставрация их, а молитва, в них совершаемая».

Сегодня, когда на пересечении двух старинных московских улиц и Бульварного кольца, по которым стекался народ на первый крестный ход, вдруг открывается взгляду величественный золотисто-белый храм с новой высокой колокольней, весь в окружении зелени и цветов, становится светло и радостно. За 20 лет многое удалось сделать. И внутри храма, и снаружи, и, главное, в душах людей.

Те, кого дорога привела к этому храму, будь то его прихожане, благотворители, реставраторы, и, трудно поверить, даже государственные чиновники, от которых всегда многое зависело — участвуя в возрождении храма, сами постепенно начинали меняться. Становились добрее, милосерднее, честнее, ответственнее. Ну а для служителей храма и его настоятеля протоиерея Владимира Дивакова — «Большое Вознесение» сделалось главным событием их жизни.

===============

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ НАСТОЯТЕЛЯ ХРАМА «БОЛЬШОЕ ВОЗНЕСЕНИЕ»

«Предполагалось, что в День города 23 сентября 1990 года после первой Божественной литургии в Успенском соборе Кремля крестный ход пройдет к месту закладки воссоздаваемого Казанского собора на Красной площади, – вспоминает события двадцатилетней давности настоятель храма «Большое Вознесение» о. Владимир Диваков. – Но, как выяснилось, там еще не была закончена расчистка фундаментов и крестный ход просили перенести на 4 ноября. Однако Святейший Патриарх Алексий решил не откладывать его, а направить к храму «Большое Вознесение».

Это было, конечно, невиданное зрелище для советской действительности. Впервые по улице открыто шел крестный ход!.. Раньше церковные шествия не могли выходить за пределы ограды. А тут вдруг по улицам, по Калининскому проспекту, по Тверскому бульвару, к храму «Большое Вознесение» двигалась многотысячная толпа с крестами и хоругвями. Даже мощное милицейское оцепление, выставленное от Кремля до самых Никитских ворот не могло сдержать людской поток: народу было столько, что он прорывал эти милицейские цепи. Власти видимо хотели ограничиться теми людьми, которые были на Божественной Литургии в Успенском соборе Кремля. Но собор не мог уместить всех желающих. Толпы стояли на улице около Успенского собора и слушали трансляцию литургии через мощные микрофоны. Все они стали участниками крестного хода. Множество людей присоединилось по пути, поэтому крестный ход был таким многолюдным.

Святейший Патриарх Алексий, – продолжает свой рассказ о. Владимир Диваков, – заблаговременно приезжал к нам в «Большое Вознесение», осмотрел, что делается в храме, расспросил, как мы планируем здесь встретить крестный ход. Мы ему объяснили, что в той части, где был концертный зал, собираемся устроить алтарь, поскольку ни в одном из пяти ранее существовавших приделов нельзя вести богослужение, настолько они разрушены. Пришлось устанавливать временный иконостас – прямо посередине храма.

В тот памятный день, 23 сентября 1990 года, по благословению Святейшего Патриарха Алексия II, мы совершили чин малого освящения храма и после этого встречали крестный ход, с которым пришел сонм архиереев, в том числе и теперешний Святейший Патриарх Кирилл. И когда крестный ход остановился у стен «Большого Вознесения», на крыльце, у южного портика храма был совершен молебен. День был пасмурный, но когда Патриарх начал говорить, что два храма сегодня возродились к новой жизни – Успенский собор Московского Кремля и храм «Большое Вознесение» — в это время облака разошлись и солнце засияло. Это было для нас каким-то знаменательным явлением».

И действительно, все, кто присутствовал тогда у храма «Большое Вознесение», вспоминают, как солнечный луч вдруг заиграл, засиял над куполом храма, и как стало на душе светло и радостно, так весело и хорошо! Будто Господь весточку послал.

«А потом, – заканчивает о. Владимир, - выступал тогдашний мэр Москвы Ю. М. Лужков и другие представители общественности, которые заявили, что храм передается общине, хотя официально еще документа никакого не было, но мы этим воспользовались и с тех пор уже фактически непрестанно совершали богослужения в храме».

Источник:

https://bolshoevoznesenie.ru/history/744-pervyj-krestnyj-xod-i-osvyashhenie-xrama-1990/

======================

Приглашаю всех в группы
«Эпоха освободительной Перестройки М.С. Горбачева»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

========================