April 11th, 2020

Перестройка

Историческая встреча Михаила Горбачева и Вацлава Гавела.

26 февраля 1990 года состоялась историческая встреча Вацлава Гавела и Михаила Горбачева — президентов Чехословакии и Советского Союза.

Эта встреча навсегда осталась в истории хотя бы потому, что уже спустя два года оба эти государства исчезли с карты мира. Министры иностранных дел Иржи Динстбир и Эдуард Шеварднадзе в тот же день подписали договор о выводе советских войск из Чехословакии. Наша страна получила независимость, которую потеряла в результате коммунистического путча в 1948 году и советской оккупации в 1968-м.

Визит Гавела в Москву, в котором я участвовал в качестве его советника, был символичным. Незадолго до московской встречи президент Гавел встречался с президентом Джорджем Бушем-старшим в Вашингтоне, выступал в американском Конгрессе, а из Праги в Москву вылетел 25 февраля прямо с демонстрации на Староместской площади, где чехи «вспоминали» коммунистический путч 1948 года. Несмотря на усталость, Гавел отказался от отдыха на борту президентского Ила, достал фломастеры и бумагу и начал набрасывать текст декларации, которая должна была стать основой будущих отношений межу Чехословакией и Советским Союзом, основанных на дружбе, равноправии и уважении суверенитета друг друга.

Работая над созданием документа, Гавел поставил перед собой ясную цель: Кремль должен отказаться от так называемой «Брежневской доктрины» об ограничении суверенитета стран Центральной и Восточной Европы и о «праве» СССР вмешиваться в их внутренние дела.

В Москве нас ждал новый посол Чехословакии Рудольф Сланский. Его судьба была яркой иллюстрацией отношений Чехословакии и Советского Союза. Накануне Второй мировой войны отец Сланского с семьей жили в Москве, где при загадочных и до сих пор не выясненных обстоятельствах была похищена младшая сестра Рудольфа. В 1952 году его отец (второй человек в коммунистическом руководстве страны) был осужден по сфабрикованному делу и казнен.

В связи с этим мы не испытывали никаких иллюзий: и посол, и члены делегации Вацлава Гавела скептически оценивали возможность подписания декларации, подготовленной без консультаций с советской стороной и написанной в самолете.

Атмосфера встречи в Кремле сначала была настороженной. Гавел с Горбачевым не были знакомы. Если не считать случая в апреле 1987 года в Праге, когда Гавел выгуливал своего пса около Национального театра и увидел советского президента, который садился в машину. Горбачев тогда находился в Чехословакии с официальным визитом, и с ним чешское общество связывало большие ожидания, которые из-за косного поведения коммунистического режима в Чехословакии, увы, не оправдались.

Но на встрече в Кремле (26 февраля 1990 года) лед растаял. Гавел не жаждал реванша, он думал о будущем. После короткого раздумья Горбачев согласился с текстом декларации, равно как и с договором о выводе советских войск.

Общение двух политиков теплело на глазах. Гавел вытащил из сумки трубку мира, которую получил от американских индейцев, и подарил ее Михаилу Сергеевичу с просьбой выкурить эту трубку вместе с президентом Бушем во имя мира во всем мире на предстоящей советско-американской встрече в верхах. Горбачев строго ответил: «Я не курю». Гавел отреагировал после секундной паузы: «Ничего. Я курю. Где тут пепельница?»

Своей открытостью и уважением к праву других Горбачев снискал наше уважение. Вместе с Рейганом, Тэтчер, польской «Солидарностью», чешской «Хартией 77» он вернул Центральной и Восточной Европе свободу и демократию.

Чехословакии больше не существует, но у чехов и словаков нет повода говорить о «самой большой геополитической трагедии в истории». Сегодня они с тревогой смотрят на Восток и видят, как дух открытости, толерантности и сотрудничества постепенно вытесняется напористой политикой силы, высокомерия и территориальных притязаний.

Александр Вондра,
член исполнительного комитета «Форума 2000»,
министр иностранных дел (2006–2007),
министр обороны Чехии (2010–2012) —
специально для «Новой газеты»


https://novayagazeta-vlad.ru/2015/02/27/699/kak-tayal-led.html

=======================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

=============================



































Перестройка

Горбачев - рекордсмен!

Кстати, друзья. Именно сегодня Михаил Сергеевич поставил абсолютный рекорд!

Он стал самым долгоживущим правителем России и СССР.

Горбачев дожил до возраста, в котором умер А. Ф. Керенский (89 лет и 38 дней).

Вообще, интересная закономерность -- те из правителей постмонархической России, кто подал в отставку или был смещён со своего поста, жили дольше тех, кто ушёл из Кремля "вперёд ногами".

Для справки -- самым старым из умерших на посту был Л. И. Брежнев (ему было 75 лет), а самым молодым из умерших в отставке был Борис Ельцин (ему было 76).

Давайте пожелаем Михаилу Сергеевичу крепкого здоровья и долгих лет плодотворной жизни!


=============================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

========================





Перестройка

Фильм «Шок» (1989).

31 год назад - 19 декабря 1989 года - состоялась телепремьера 4-серийного фильма "С любовью и болью" (4 серии). Это был телевариант фильма «Шок» (1989).

Журналист Мурад Якубов написал фельетон о взяточнике и клеветнике Нуриеве, воспользовавшись материалами парткомиссии. Но позже, изучив другие материалы, герой пришел к выводу, что оклеветал человека, пытавшегося изобличить мафию во главе с секретарем обкома Назировым. Нуриева посадили в тюрьму, а журналист, имея на руках обличительный материал, вступил в схватку с мафией...


====================

Из отзывов зрителей:

Хаким (Нижний Новгород)    25.12.2018 

Фильм конечно шокирующий, зрелищный, остросоциальный и все такое, но... официальная позиция нынешних властей солнечной республики такова, что "хлопковое дело", теневая экономика, "советское байство", коррупция, "двойная мораль" и т.д. - в действительности не существовали, их не было и быть не могло. Все это было специально раздуто следователями-карьеристами (Гдляном, Ивановым и др.) по заказу из Москвы, из Центра. Официально НЕ БЫЛО и быть не могло сотен душераздирающих писем с жалобами от простых граждан республики, которые прорвались в ЦК КПСС и центральные газеты СССР и которые специально продемонстрировали первому секретарю компартии Узбекистана Ш. Рашидову московские партийные деятели Е. Лигачев и Ю.В. Андропов в феврале 1983г. Он тогда назвал эти письма злобными наветами, кознями врагов советской власти и узбекского народа, но уже в октябре 1983г. то ли покончил с собой, то ли скончался от инфаркта, когда масштабное расследование расследование коррупционных злоупотреблений и "хлопкового дела" дало первые неожиданные и страшные результаты. Литературы по этим событиям много. Фильм дает живую картинку, своего рода пролог.
Рекомендую к просмотру аналогичные перекликающиеся картины "На темной стороне Луны" ("Кодекс молчания 1"), "След черной рыбы" ("Кодекс молчания 2"), "Шакалы" (1989г.. о трагической борьбе молодых ветеранов-"афганцев" с партийной мафией). В серии этих фильмов участвовали одни и те же артисты, некоторые играли и отрицательные и положительные роли. Многим из них после 1991г. по понятным причинам пришлось уехать из со своей Родины в Россию. С одним из них в 2001г. я случайно встретился в поезде, разговорились и он поведал печальную историю о травле, развале национальных киностудий, байстве, коррупции и т.д. и т.п. Этот прекрасный артист (тонкий, душевный, ранимый человек) снимался в широко известном сериале Спецназ.


Иван Земляков (Улан-Удэ)    22.01.2009 - 

Лично на меня фильм произвёл впечатление большое. Показан истиный механизм власти и отношений во власти, народ и холуи, приспешники и честные люди. Актёры сыграли отлично, режиссура на высоте ! Жаль что давно не показывали, актуален и по сей день, если не сказать больше,потому- что всё возращается на круги своя !

5Ярослав (Алматы)    10.12.2010 

Хороший фильм! Наконец-то нашел возможность посмотреть его. Вот, что значит Интернет! Помню, видел этот фильм единственный раз во время премьеры в декабре 1989-го. Произвел сильное впечатление. Тогда такие фильмы, как "Шок" ("С любовью и болью"), "На темной стороне Луны", "Убийца поневоле", "Динозавры ХХ века" и т.д. были очень актуальны и открывали народу глаза на правду - теневые стороны советской системы.

Мицкевич Михаил (Минск, Беларусь)    1.09.2014 

Лента «С любовью и болью» (смотрел ТВ-версию) мне показалась очень сильной и качественной драмой. Правдивой и актуальной до настоящего времени. В основе сценарной концепции лежат реальные исторические факты – знаменитое «хлопковое дело». Особое спасибо режиссеру за переданную атмосферу Ташкента конца 80-хх. Очень аутентично вышло. И композитор порадовал мелодией и синтезаторными пассажами. В целом от просмотра получил массу впечатлений, что случается не так часто.


Инкогнито  6.01.2015 

Помню, помню, хорошее кино. Название очень правильное, он поверг в шок в конце 80х своим содержанием. Такими же были На темной стороне луны, След черной рыбы.


Ирина Думбрава   28.10.2018 

С огромным удовольствием посмотрела этот фильм. Я тоже в своё время читала в прессе перипетии Хлопкового дела, следила за судьбой "депутатов" Гдляна и Иванова. Фильм показал это в картинках.Фильм актуален и сейчас, такое творилось и твориться будет, увы.


Подробнее на Кино-Театр.РУ https://www.kino-teatr.ru/kino/movie/sov/8015/forum/f2/

=====================

1 серия: https://youtu.be/z8Jsv1WRCEQ

2 серия: https://youtu.be/1yTzZY_YV3o

3 серия: https://youtu.be/--pFTKpaVy8

4 серия: https://youtu.be/G-eDHu9wBV8

====================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

=========================











Перестройка

Павел Палажченко о подготовке первой встречи Шеварднадзе и Рейгана в 1985 году.

Нью-Йорк – Вашингтон. Рейган.

После встречи Шеварднадзе с госсекретарем Шульцем в Хельсинки я не сомневался, что до конца 1985 года советско-американский саммит состоится, хотя «мы» и «они» по-разному смотрели на его содержание: американцы предлагали встречу-знакомство, без заранее обозначенных целей и подготовленных документов, советская сторона считала, что «саммит должен быть хорошо подготовлен».

Шла работа по дипломатическим каналам, в октябре в Москву приезжал Шульц, но я в этом не участвовал, потому что руководство отдела переводов в сентябре отправило меня на три месяца «подальше» - в Нью-Йорк переводчиком нашей делегации на сессию генассамблеи ООН. Видимо, у моего начальства были свои виды на то, кто должен быть переводчиком на саммите (впервые на переговорах делегаций на высшем уровне был предусмотрен синхронный перевод) и, как я потом узнал, вокруг этого в отделе возникла даже некоторая борьба. Я такие «бои местного значения» не люблю и до сих пор рад, что в них не участвовал – у меня было «полное алиби».

Впервые я летел на сессию в самолете министра, и там познакомился с его помощниками – Теймуразом Степановым (Мамаладзе) и Сергеем Тарасенко. Насколько я помню, только у них официально была эта должность, им он доверял полностью, во всяком случае больше, чем кому-либо. Другие сотрудники, вплоть до заместителей министра, быстро это поняли и относились к этому по-разному.

Оба они, безусловно, отличались от подавляющего большинства мидовцев. Теймураз – единственный, кого Шеварднадзе «привез» из Тбилиси. Министру было важно иметь рядом с собой человека без мидовской биографии, с которым он мог бы доверительно советоваться. По профессии Теймураз был журналистом, до переезда в Москву заведовал агентством Грузинформ, писал речи Шеварднадзе, сблизился с ним по-человечески. Несколько неожиданно для грузина, в общении он был сдержан и даже мрачноват, но за этим поверхностным слоем скрывался яркий характер умного, неравнодушного человека. Все политические и дипломатические перипетии он пропускал через себя. Потом, прочитав его частично опубликованный дневник, я узнал об этом гораздо больше.

А Сергей Тарасенко был кадровый мидовец, но совершенно не типичный. Не знаю, кто посоветовал министру его кандидатуру, знаю, что были и другие. Думаю, выбор пал на него после серьезного и откровенного разговора. Проработав много лет в МИДе, он ко многому относился критически. Много знал, особенно в американских и ближневосточных делах. Свое мнение высказывал ясно, без выкрутасов. Был доброжелателен, что вообще у нас большая редкость, и полностью лишен той ложной многозначительности и «загадочности», которую любят напускать на себя многие дипломаты.

Потом, особенно когда я перешел из отдела переводов в управление США и Канады, я иногда спорил и с Теймуразом, и с Сергеем, но это бывало редко, и общение с ними я до сих пор считаю одним из самых светлых впечатлений моих мидовских лет.
**
Я впервые ехал на сессию Генассамблеи ООН в качестве «ответственного за текст». Первоначальный вариант речи министра иностранных дел переводился в Москве в отделе переводов МИД, редактировали его наши «матери» – Евгения Алексеевна Алексеева и Татьяна Александровна Овчинникова. По пути в Нью-Йорк и почти вплоть до момента выступления министра в текст вносились изменения и дополнения.

В прежние годы за окончательную доводку перевода отвечал Виктор Михайлович Суходрев, но сейчас он был занят «структурными» делами: сектор Канады, который он возглавлял, перевели из второго Европейского отдела в управление США и Канады, и он стал заместителем начальника этого управления.

Для нас работа над переводом выступления министра на генассамблее была самым трудным и самым ответственным заданием, хотя наше представительство при ООН выпускало текст с пометкой «неофициальный перевод» – официальным считался ООНовский перевод в стенографическом отчете о заседании, который распространялся позже. Но пресса и делегации пользовались, как правило, именно «нашим» текстом, потому что он выходил раньше..

Выступление Шеварднадзе оказалось не самым простым для перевода. Стилистически речь была, на мой вкус, несколько слишком красочной (чувствовалась рука Теймураза), и один забавный эпизод работы над переводом я описал отдельно

(https://www.facebook.com/pavel.palazhchenko/posts/1678393655613903

Случай из практики

Сентябрь 1985 года. Я впервые еду на сессию Генассамблеи ООН в качестве «ответственного за текст». Первоначальный вариант речи министра иностранных дел переводился в Москве в отделе переводов МИД, редактировали его «матери» - Евгения Алексеевна Алексеева и Татьяна Александровна Овчинникова, которых я хорошо помню и считаю своими наставниками, многому меня научившими. По пути в Нью-Йорк и почти вплоть до момента выступления министра в текст вносились изменения и дополнения, за окончательную доводку перевода отвечал Виктор Михайлович Суходрев. На этот раз поручили мне.

Дело это было довольно ответственное, хотя наше представительство при ООН выпускало текст с пометкой «неофициальный перевод» (официальным считался ООНовский перевод в стенографическом отчете о заседании, который распространялся позже). Но пресса и делегации пользовались, как правило, именно «нашим» текстом.

Речь – продукт усилий нового министра и его спичрайтеров Сергея Тарасенко и Теймураза Степанова (Мамаладзе) – была не самой простой для перевода. Среди прочего – не помню уже по какому поводу – было в ней осуждение антисоветской пропаганды и обвинение ее в «кликушестве». Редкое слово, впоследствии я его не встречал, особенно в речах министра, которые стали более сдержанными. В нашем тексте это слово было переведено как hysterics, но кто-то из помощников министра сказал, что «все-таки в оригинале не истерия, а кликушество» и решил посоветоваться с Г. М. Корниенко, который занимал тогда пост первого заместителя министра и был главным авторитетом в МИДе по всем американским делам. Английским он владел очень хорошо, но в данном случае, по-моему, дал маху. Все мы очень удивились, когда нам с было сказано:

- Георгий Маркович сказал: necromancy.

Я не очень разбирался в различных видах эмоциональных расстройств, но даже этимология слова подсказывала, что главное в нем – общение с потусторонним миром, а это явно не то, что имелось в виду в оригинале. Но декретированный вторым человеком в министерстве перевод я подвергнуть сомнению не мог. Это как если бы какой-нибудь старший лейтенант оспорил решение генерала армии. И все-таки – не мог я вписать в текст слово necromancy.

Что делать? Мы с Шурой Журавлевым – еще одним сотрудником отдела, который был в составе делегации – решили подождать. «Утро вечера мудренее». А тем временем я рассказал о проблеме Тарасенко. Сергей Петрович – одно из самых светлых моих воспоминаний о работе в МИДе, личность выдающаяся. Реакция его была мгновенной:

- Ну, это не то, - сказал он. Но как мне поступить – совета не дал.

И как-то так само получилось, что в выпущенном наутро «неофициальном переводе» остался первоначальный вариант. Ну, не совсем само – набрав в легкие воздух, я взял это на себя, ни с кем больше не советуясь. Может быть, надеялся, что не обратят внимания.

Так и оказалось. Наверное, у Георгия Марковича Корниенко были заботы поважнее, чем проверять перевод. А я потом долго об этом никому не рассказывал.

).


Но, конечно, это было не главное. Речь была первой, осторожной попыткой поиска новых путей во внешней политике. По конкретным вопросам она в основном фиксировала известные советские позиции, но тональность была уже другая, не было прежней «твердокаменности», назидательности.

Хотелось все это передать на более или менее идиоматичном английском языке, но приходилось держаться в довольно узком коридоре возможностей – в делегации традиционно настаивали на переводе «как можно ближе к тексту», без вольностей, что вполне можно понять. Виктор Михайлович Суходрев был большим мастером в нахождении этого баланса, а на этот раз этим порой мучительным делом выпало заниматься мне и моему старшему товарищу Шуре Журавлеву.

В текст постоянно вносились поправки и изменения, последние – около десяти часов вечера накануне выступления. Все это надо было внести в перевод, считать заново весь текст, проверив его на «блохи» – ошибки, причем иногда «с точностью наоборот», которые могут вкрасться даже в хороший перевод. Этого наш брат опасается больше всего.

В общем, в гостиницу на 63-й улице мы с Шурой вернулись ближе к пяти утра. Ночная дежурная встретила нас несколько удивленным взглядом.
**
Выступление Шеварднадзе прошло хорошо. Он уже вполне освоился с материалом и держался уверенно. А мой бывший начальник – руководитель службы устного перевода секретариата ООН Юрий Сергеевич Хлебников – к которому я зашел по старой памяти на 17 этаж, похвалил перевод:

- Должен вам сказать, что читается текст неплохо.

А Шеварднадзе предстояла следующая, серьезная проба сил – первая встреча в Белом доме с Рональдом Рейганом.
**
К этой встрече министр готовился очень тщательно, делая выписки из подготовленных для него тезисов, иногда просиживая за полночь в поисках собственных формулировок. Ситуация вроде бы не давала больших оснований для оптимизма. От Горбачева ждали какого-то внешнеполитического успеха, но, как подтвердили переговоры Шеварднадзе и Шульца в Нью-Йорке, в позициях сторон буквально по всем вопросам – безопасности, региональным, двусторонним – было очень мало совпадений, не за что было ухватиться. В статьях в советской печати, даже у таких авторов как Георгий Арбатов и Александр Бовин, звучала мысль, что «с этой администрацией вряд ли что-то получится».

Рейган был для нас загадкой. Все помнили его высказывания об "империи зла", и хотя Шульц, Миттеран и другие собеседники говорили о его способности к компромиссам, верилось в это с трудом.

За несколько дней до нашего отлета из Нью-Йорка в Вашингтон на восточное побережье США обрушился ураган Глория, хвост которого мы застали. Шульц даже предлагал не лететь в Вашингтон самолетом, а вместе поехать специальным поездом. Все-таки решили лететь.

В воздухе самолет трясло, но Шеварднадзе пригласил в свой салон несколько человек, и обсуждение предстоящей встречи продолжалось практически до конца полета. Перед посадкой стало ясно, что погода в Вашингтоне ужасная. Наверное, все мы тогда вспомнили о предложении Шульца. Буквально над посадочной полосой сильный порыв бокового ветра накренил самолет влево. Сели тем не менее благополучно, но кто-то из встречавших самолет на авиабазе Эндрюз американцев сказал, что они были «несколько обеспокоены» - somewhat worried.

Проливной дождь и сильный ветер продолжались почти всю ночь, но наутро, как в каком-нибудь романе, небо прояснилось, и когда мы ехали на встречу в Белый дом, солнце сияло вовсю. Думаю, многие увидели в этом хорошее предзнаменование.
**
На фотографии, сделанной во время первой встречи Шеварднадзе с Рейганом в Белом Доме, с нашей стороны — дипломаты разных поколений (Г.М. Корниенко, А.Ф. Добрынин, А.С. Чернышев, О.М. Соколов, С.П. Тарасенко), с американской — вице-президент Буш, госсекретарь Шульц, руководитель аппарата Д. Риган, посол в СССР А. Хартман, будущий посол Дж. Мэтлок, помощник по национальной безопасности Р. Макфарлейн. Многих из них уже нет на свете, но те, кто жив, думаю, эту беседу не забыли.

Риторика Рейгана была в этот день не такой конфронтационной, как в некоторых его речах, но ничего особенно обнадеживающего я в его словах не услышал. Казалось, американские позиции застыли в бетоне. Но на таких встречах важна и атмосфера. Мне показалось, что Рейган это понимал. Он явно стремился расположить к себе собеседника, послать Горбачеву позитивный сигнал. Какое впечатление это произвело на Шеварднадзе, я не могу сказать, тогда еще он не приглашал меня на «разбор полетов».

В какой-то мере Рейган так и остался загадкой, во всяком случае для меня. Безусловно, обаятельный, непосредственный, он владел каким-то секретом проникновения в души американцев, и его не случайно называли мастером общения. В его искренности и в том, что в политике он человек слова, мы убедились, когда он не дал части американского истеблишмента торпедировать договор о ракетах средней дальности, основанный на его собственном предложении. И все же у меня всегда было ощущение, что внутри у него было какое-то наглухо закрытое пространство, куда он не пускал никого кроме, наверное, Нэнси.

Предваряя часто задаваемый вопрос: никаких признаков болезни Альцгеймера, от которой он умер много лет спустя, я у него тогда не замечал. Кстати, в июне 2004 года я был вместе с Горбачевым на его похоронах. Америка прощалась с одним из самых популярных своих лидеров.


Нью-Йорк – Вашингтон. Рейган.

После встречи Шеварднадзе с госсекретарем Шульцем в Хельсинки я не сомневался, что до конца 1985 года советско-американский саммит состоится, хотя «мы» и «они» по-разному смотрели на его содержание: американцы предлагали встречу-знакомство, без заранее обозначенных целей и подготовленных документов, советская сторона считала, что «саммит должен быть хорошо подготовлен».

Шла работа по дипломатическим каналам, в октябре в Москву приезжал Шульц, но я в этом не участвовал, потому что руководство отдела переводов в сентябре отправило меня на три месяца «подальше» - в Нью-Йорк переводчиком нашей делегации на сессию генассамблеи ООН. Видимо, у моего начальства были свои виды на то, кто должен быть переводчиком на саммите (впервые на переговорах делегаций на высшем уровне был предусмотрен синхронный перевод) и, как я потом узнал, вокруг этого в отделе возникла даже некоторая борьба. Я такие «бои местного значения» не люблю и до сих пор рад, что в них не участвовал – у меня было «полное алиби».

Впервые я летел на сессию в самолете министра, и там познакомился с его помощниками – Теймуразом Степановым (Мамаладзе) и Сергеем Тарасенко. Насколько я помню, только у них официально была эта должность, им он доверял полностью, во всяком случае больше, чем кому-либо. Другие сотрудники, вплоть до заместителей министра, быстро это поняли и относились к этому по-разному.

Оба они, безусловно, отличались от подавляющего большинства мидовцев. Теймураз – единственный, кого Шеварднадзе «привез» из Тбилиси. Министру было важно иметь рядом с собой человека без мидовской биографии, с которым он мог бы доверительно советоваться. По профессии Теймураз был журналистом, до переезда в Москву заведовал агентством Грузинформ, писал речи Шеварднадзе, сблизился с ним по-человечески. Несколько неожиданно для грузина, в общении он был сдержан и даже мрачноват, но за этим поверхностным слоем скрывался яркий характер умного, неравнодушного человека. Все политические и дипломатические перипетии он пропускал через себя. Потом, прочитав его частично опубликованный дневник, я узнал об этом гораздо больше.

А Сергей Тарасенко был кадровый мидовец, но совершенно не типичный. Не знаю, кто посоветовал министру его кандидатуру, знаю, что были и другие. Думаю, выбор пал на него после серьезного и откровенного разговора. Проработав много лет в МИДе, он ко многому относился критически. Много знал, особенно в американских и ближневосточных делах. Свое мнение высказывал ясно, без выкрутасов. Был доброжелателен, что вообще у нас большая редкость, и полностью лишен той ложной многозначительности и «загадочности», которую любят напускать на себя многие дипломаты.

Потом, особенно когда я перешел из отдела переводов в управление США и Канады, я иногда спорил и с Теймуразом, и с Сергеем, но это бывало редко, и общение с ними я до сих пор считаю одним из самых светлых впечатлений моих мидовских лет.
**
Я впервые ехал на сессию Генассамблеи ООН в качестве «ответственного за текст». Первоначальный вариант речи министра иностранных дел переводился в Москве в отделе переводов МИД, редактировали его наши «матери» – Евгения Алексеевна Алексеева и Татьяна Александровна Овчинникова. По пути в Нью-Йорк и почти вплоть до момента выступления министра в текст вносились изменения и дополнения.

В прежние годы за окончательную доводку перевода отвечал Виктор Михайлович Суходрев, но сейчас он был занят «структурными» делами: сектор Канады, который он возглавлял, перевели из второго Европейского отдела в управление США и Канады, и он стал заместителем начальника этого управления.

Для нас работа над переводом выступления министра на генассамблее была самым трудным и самым ответственным заданием, хотя наше представительство при ООН выпускало текст с пометкой «неофициальный перевод» – официальным считался ООНовский перевод в стенографическом отчете о заседании, который распространялся позже. Но пресса и делегации пользовались, как правило, именно «нашим» текстом, потому что он выходил раньше..

Выступление Шеварднадзе оказалось не самым простым для перевода. Стилистически речь была, на мой вкус, несколько слишком красочной (чувствовалась рука Теймураза), и один забавный эпизод работы над переводом я описал отдельно (https://www.facebook.com/pavel.palazhchenko/posts/1678393655613903). Но, конечно, это было не главное. Речь была первой, осторожной попыткой поиска новых путей во внешней политике. По конкретным вопросам она в основном фиксировала известные советские позиции, но тональность была уже другая, не было прежней «твердокаменности», назидательности.

Хотелось все это передать на более или менее идиоматичном английском языке, но приходилось держаться в довольно узком коридоре возможностей – в делегации традиционно настаивали на переводе «как можно ближе к тексту», без вольностей, что вполне можно понять. Виктор Михайлович Суходрев был большим мастером в нахождении этого баланса, а на этот раз этим порой мучительным делом выпало заниматься мне и моему старшему товарищу Шуре Журавлеву.

В текст постоянно вносились поправки и изменения, последние – около десяти часов вечера накануне выступления. Все это надо было внести в перевод, считать заново весь текст, проверив его на «блохи» – ошибки, причем иногда «с точностью наоборот», которые могут вкрасться даже в хороший перевод. Этого наш брат опасается больше всего.

В общем, в гостиницу на 63-й улице мы с Шурой вернулись ближе к пяти утра. Ночная дежурная встретила нас несколько удивленным взглядом.
**
Выступление Шеварднадзе прошло хорошо. Он уже вполне освоился с материалом и держался уверенно. А мой бывший начальник – руководитель службы устного перевода секретариата ООН Юрий Сергеевич Хлебников – к которому я зашел по старой памяти на 17 этаж, похвалил перевод:

- Должен вам сказать, что читается текст неплохо.

А Шеварднадзе предстояла следующая, серьезная проба сил – первая встреча в Белом доме с Рональдом Рейганом.
**
К этой встрече министр готовился очень тщательно, делая выписки из подготовленных для него тезисов, иногда просиживая за полночь в поисках собственных формулировок. Ситуация вроде бы не давала больших оснований для оптимизма. От Горбачева ждали какого-то внешнеполитического успеха, но, как подтвердили переговоры Шеварднадзе и Шульца в Нью-Йорке, в позициях сторон буквально по всем вопросам – безопасности, региональным, двусторонним – было очень мало совпадений, не за что было ухватиться. В статьях в советской печати, даже у таких авторов как Георгий Арбатов и Александр Бовин, звучала мысль, что «с этой администрацией вряд ли что-то получится».

Рейган был для нас загадкой. Все помнили его высказывания об "империи зла", и хотя Шульц, Миттеран и другие собеседники говорили о его способности к компромиссам, верилось в это с трудом.

За несколько дней до нашего отлета из Нью-Йорка в Вашингтон на восточное побережье США обрушился ураган Глория, хвост которого мы застали. Шульц даже предлагал не лететь в Вашингтон самолетом, а вместе поехать специальным поездом. Все-таки решили лететь.

В воздухе самолет трясло, но Шеварднадзе пригласил в свой салон несколько человек, и обсуждение предстоящей встречи продолжалось практически до конца полета. Перед посадкой стало ясно, что погода в Вашингтоне ужасная. Наверное, все мы тогда вспомнили о предложении Шульца. Буквально над посадочной полосой сильный порыв бокового ветра накренил самолет влево. Сели тем не менее благополучно, но кто-то из встречавших самолет на авиабазе Эндрюз американцев сказал, что они были «несколько обеспокоены» - somewhat worried.

Проливной дождь и сильный ветер продолжались почти всю ночь, но наутро, как в каком-нибудь романе, небо прояснилось, и когда мы ехали на встречу в Белый дом, солнце сияло вовсю. Думаю, многие увидели в этом хорошее предзнаменование.
**
На фотографии, сделанной во время первой встречи Шеварднадзе с Рейганом в Белом Доме, с нашей стороны — дипломаты разных поколений (Г.М. Корниенко, А.Ф. Добрынин, А.С. Чернышев, О.М. Соколов, С.П. Тарасенко), с американской — вице-президент Буш, госсекретарь Шульц, руководитель аппарата Д. Риган, посол в СССР А. Хартман, будущий посол Дж. Мэтлок, помощник по национальной безопасности Р. Макфарлейн. Многих из них уже нет на свете, но те, кто жив, думаю, эту беседу не забыли.

Риторика Рейгана была в этот день не такой конфронтационной, как в некоторых его речах, но ничего особенно обнадеживающего я в его словах не услышал. Казалось, американские позиции застыли в бетоне. Но на таких встречах важна и атмосфера. Мне показалось, что Рейган это понимал. Он явно стремился расположить к себе собеседника, послать Горбачеву позитивный сигнал. Какое впечатление это произвело на Шеварднадзе, я не могу сказать, тогда еще он не приглашал меня на «разбор полетов».

В какой-то мере Рейган так и остался загадкой, во всяком случае для меня. Безусловно, обаятельный, непосредственный, он владел каким-то секретом проникновения в души американцев, и его не случайно называли мастером общения. В его искренности и в том, что в политике он человек слова, мы убедились, когда он не дал части американского истеблишмента торпедировать договор о ракетах средней дальности, основанный на его собственном предложении. И все же у меня всегда было ощущение, что внутри у него было какое-то наглухо закрытое пространство, куда он не пускал никого кроме, наверное, Нэнси.

Предваряя часто задаваемый вопрос: никаких признаков болезни Альцгеймера, от которой он умер много лет спустя, я у него тогда не замечал. Кстати, в июне 2004 года я был вместе с Горбачевым на его похоронах. Америка прощалась с одним из самых популярных своих лидеров.

Нью-Йорк – Вашингтон. Рейган.

После встречи Шеварднадзе с госсекретарем Шульцем в Хельсинки я не сомневался, что до конца 1985 года советско-американский саммит состоится, хотя «мы» и «они» по-разному смотрели на его содержание: американцы предлагали встречу-знакомство, без заранее обозначенных целей и подготовленных документов, советская сторона считала, что «саммит должен быть хорошо подготовлен».

Шла работа по дипломатическим каналам, в октябре в Москву приезжал Шульц, но я в этом не участвовал, потому что руководство отдела переводов в сентябре отправило меня на три месяца «подальше» - в Нью-Йорк переводчиком нашей делегации на сессию генассамблеи ООН. Видимо, у моего начальства были свои виды на то, кто должен быть переводчиком на саммите (впервые на переговорах делегаций на высшем уровне был предусмотрен синхронный перевод) и, как я потом узнал, вокруг этого в отделе возникла даже некоторая борьба. Я такие «бои местного значения» не люблю и до сих пор рад, что в них не участвовал – у меня было «полное алиби».

Впервые я летел на сессию в самолете министра, и там познакомился с его помощниками – Теймуразом Степановым (Мамаладзе) и Сергеем Тарасенко. Насколько я помню, только у них официально была эта должность, им он доверял полностью, во всяком случае больше, чем кому-либо. Другие сотрудники, вплоть до заместителей министра, быстро это поняли и относились к этому по-разному.

Оба они, безусловно, отличались от подавляющего большинства мидовцев. Теймураз – единственный, кого Шеварднадзе «привез» из Тбилиси. Министру было важно иметь рядом с собой человека без мидовской биографии, с которым он мог бы доверительно советоваться. По профессии Теймураз был журналистом, до переезда в Москву заведовал агентством Грузинформ, писал речи Шеварднадзе, сблизился с ним по-человечески. Несколько неожиданно для грузина, в общении он был сдержан и даже мрачноват, но за этим поверхностным слоем скрывался яркий характер умного, неравнодушного человека. Все политические и дипломатические перипетии он пропускал через себя. Потом, прочитав его частично опубликованный дневник, я узнал об этом гораздо больше.

А Сергей Тарасенко был кадровый мидовец, но совершенно не типичный. Не знаю, кто посоветовал министру его кандидатуру, знаю, что были и другие. Думаю, выбор пал на него после серьезного и откровенного разговора. Проработав много лет в МИДе, он ко многому относился критически. Много знал, особенно в американских и ближневосточных делах. Свое мнение высказывал ясно, без выкрутасов. Был доброжелателен, что вообще у нас большая редкость, и полностью лишен той ложной многозначительности и «загадочности», которую любят напускать на себя многие дипломаты.

Потом, особенно когда я перешел из отдела переводов в управление США и Канады, я иногда спорил и с Теймуразом, и с Сергеем, но это бывало редко, и общение с ними я до сих пор считаю одним из самых светлых впечатлений моих мидовских лет.
**
Я впервые ехал на сессию Генассамблеи ООН в качестве «ответственного за текст». Первоначальный вариант речи министра иностранных дел переводился в Москве в отделе переводов МИД, редактировали его наши «матери» – Евгения Алексеевна Алексеева и Татьяна Александровна Овчинникова. По пути в Нью-Йорк и почти вплоть до момента выступления министра в текст вносились изменения и дополнения.

В прежние годы за окончательную доводку перевода отвечал Виктор Михайлович Суходрев, но сейчас он был занят «структурными» делами: сектор Канады, который он возглавлял, перевели из второго Европейского отдела в управление США и Канады, и он стал заместителем начальника этого управления.

Для нас работа над переводом выступления министра на генассамблее была самым трудным и самым ответственным заданием, хотя наше представительство при ООН выпускало текст с пометкой «неофициальный перевод» – официальным считался ООНовский перевод в стенографическом отчете о заседании, который распространялся позже. Но пресса и делегации пользовались, как правило, именно «нашим» текстом, потому что он выходил раньше..

Выступление Шеварднадзе оказалось не самым простым для перевода. Стилистически речь была, на мой вкус, несколько слишком красочной (чувствовалась рука Теймураза), и один забавный эпизод работы над переводом я описал отдельно (https://www.facebook.com/pavel.palazhchenko/posts/1678393655613903). Но, конечно, это было не главное. Речь была первой, осторожной попыткой поиска новых путей во внешней политике. По конкретным вопросам она в основном фиксировала известные советские позиции, но тональность была уже другая, не было прежней «твердокаменности», назидательности.

Хотелось все это передать на более или менее идиоматичном английском языке, но приходилось держаться в довольно узком коридоре возможностей – в делегации традиционно настаивали на переводе «как можно ближе к тексту», без вольностей, что вполне можно понять. Виктор Михайлович Суходрев был большим мастером в нахождении этого баланса, а на этот раз этим порой мучительным делом выпало заниматься мне и моему старшему товарищу Шуре Журавлеву.

В текст постоянно вносились поправки и изменения, последние – около десяти часов вечера накануне выступления. Все это надо было внести в перевод, считать заново весь текст, проверив его на «блохи» – ошибки, причем иногда «с точностью наоборот», которые могут вкрасться даже в хороший перевод. Этого наш брат опасается больше всего.

В общем, в гостиницу на 63-й улице мы с Шурой вернулись ближе к пяти утра. Ночная дежурная встретила нас несколько удивленным взглядом.
**
Выступление Шеварднадзе прошло хорошо. Он уже вполне освоился с материалом и держался уверенно. А мой бывший начальник – руководитель службы устного перевода секретариата ООН Юрий Сергеевич Хлебников – к которому я зашел по старой памяти на 17 этаж, похвалил перевод:

- Должен вам сказать, что читается текст неплохо.

А Шеварднадзе предстояла следующая, серьезная проба сил – первая встреча в Белом доме с Рональдом Рейганом.
**
К этой встрече министр готовился очень тщательно, делая выписки из подготовленных для него тезисов, иногда просиживая за полночь в поисках собственных формулировок. Ситуация вроде бы не давала больших оснований для оптимизма. От Горбачева ждали какого-то внешнеполитического успеха, но, как подтвердили переговоры Шеварднадзе и Шульца в Нью-Йорке, в позициях сторон буквально по всем вопросам – безопасности, региональным, двусторонним – было очень мало совпадений, не за что было ухватиться. В статьях в советской печати, даже у таких авторов как Георгий Арбатов и Александр Бовин, звучала мысль, что «с этой администрацией вряд ли что-то получится».

Рейган был для нас загадкой. Все помнили его высказывания об "империи зла", и хотя Шульц, Миттеран и другие собеседники говорили о его способности к компромиссам, верилось в это с трудом.

За несколько дней до нашего отлета из Нью-Йорка в Вашингтон на восточное побережье США обрушился ураган Глория, хвост которого мы застали. Шульц даже предлагал не лететь в Вашингтон самолетом, а вместе поехать специальным поездом. Все-таки решили лететь.

В воздухе самолет трясло, но Шеварднадзе пригласил в свой салон несколько человек, и обсуждение предстоящей встречи продолжалось практически до конца полета. Перед посадкой стало ясно, что погода в Вашингтоне ужасная. Наверное, все мы тогда вспомнили о предложении Шульца. Буквально над посадочной полосой сильный порыв бокового ветра накренил самолет влево. Сели тем не менее благополучно, но кто-то из встречавших самолет на авиабазе Эндрюз американцев сказал, что они были «несколько обеспокоены» - somewhat worried.

Проливной дождь и сильный ветер продолжались почти всю ночь, но наутро, как в каком-нибудь романе, небо прояснилось, и когда мы ехали на встречу в Белый дом, солнце сияло вовсю. Думаю, многие увидели в этом хорошее предзнаменование.
**
На фотографии, сделанной во время первой встречи Шеварднадзе с Рейганом в Белом Доме, с нашей стороны — дипломаты разных поколений (Г.М. Корниенко, А.Ф. Добрынин, А.С. Чернышев, О.М. Соколов, С.П. Тарасенко), с американской — вице-президент Буш, госсекретарь Шульц, руководитель аппарата Д. Риган, посол в СССР А. Хартман, будущий посол Дж. Мэтлок, помощник по национальной безопасности Р. Макфарлейн. Многих из них уже нет на свете, но те, кто жив, думаю, эту беседу не забыли.

Риторика Рейгана была в этот день не такой конфронтационной, как в некоторых его речах, но ничего особенно обнадеживающего я в его словах не услышал. Казалось, американские позиции застыли в бетоне. Но на таких встречах важна и атмосфера. Мне показалось, что Рейган это понимал. Он явно стремился расположить к себе собеседника, послать Горбачеву позитивный сигнал. Какое впечатление это произвело на Шеварднадзе, я не могу сказать, тогда еще он не приглашал меня на «разбор полетов».

В какой-то мере Рейган так и остался загадкой, во всяком случае для меня. Безусловно, обаятельный, непосредственный, он владел каким-то секретом проникновения в души американцев, и его не случайно называли мастером общения. В его искренности и в том, что в политике он человек слова, мы убедились, когда он не дал части американского истеблишмента торпедировать договор о ракетах средней дальности, основанный на его собственном предложении. И все же у меня всегда было ощущение, что внутри у него было какое-то наглухо закрытое пространство, куда он не пускал никого кроме, наверное, Нэнси.

Предваряя часто задаваемый вопрос: никаких признаков болезни Альцгеймера, от которой он умер много лет спустя, я у него тогда не замечал. Кстати, в июне 2004 года я был вместе с Горбачевым на его похоронах. Америка прощалась с одним из самых популярных своих лидеров.

https://www.facebook.com/pavel.palazhchenko/posts/2859590477494209



=======================

Встреча госсекретаря Дж. Шульца с министром иностранных дел CCCP Э. Шеварднадзе накануне советско-американских переговоров на высшем уровне. 1985 год.

https://youtu.be/EV0lfn93244



======================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

==========================



Перестройка

Павел Палажченко о приходе Шеварднадзе в МИД.

Перемены в МИДе

Сообщение о назначении Эдуарда Шеварднадзе министром иностранных дел произвело в МИДе шоковое впечатление. Этого никто не ожидал. В министерстве был, наряду с некоторой усталостью от Андрея Андреевича Громыко, своего рода культ его личности, по большей части вполне искренний. Часто говорили о том, как уважают его западные коллеги. Это было действительно так. Но и они подустали от весомых фраз нашего министра, произносимых с большой убежденностью, но не дававших никакого просвета в мрачной картине тогдашней мировой политики.

Подустали и мидовцы. Дипломаты помоложе позволяли себе иронию, для которой иногда были основания. Однажды, выступая на совещании мидовского «актива», министр бросил фразу, цитируя которую остряки более или менее удачно пытались имитировать его характерную манеру говорить:

- Что делают американцы? Приведу арифметический пример. Они хотят, чтобы мы сокращали… (пауза) больше, а они… (долгая пауза, взгляд в упор) меньше!

В общем, смена руководства была закономерной, но никто не ожидал, что министром станет провинциальный партийный руководитель из Грузии, о котором никто почти ничего не знал. Понимая необходимость появления нового человека, мидовцы ожидали назначения из своих рядов, министра-эксперта, а не политика.

Я слышал скептические отзывы, но уже тогда я считал, что традиция, когда министром иностранных дел становится не карьерный дипломат, а человек с политическим опытом – верная. Есть, конечно, примеры очень успешных министров иностранных дел – карьерных дипломатов, но еще больше примеров, когда такими становятся крупные политики. Без этого трудно обеспечить реальный вес министерства в принятии политических решений.

У меня было ощущение, что Горбачев сделал интуитивный выбор и что вполне возможно, этот интуитивный выбор окажется правильным. Тогда я не знал, что их связывали довольно тесные личные отношения (что редко бывало, кстати, среди советских политиков крупного масштаба – это не поощрялось и они этого просто боялись) и что для Горбачева важен был фактор личного доверия. Не личной преданности, а именно доверия.

Первое время почему-то было много разговоров о том, что новый министр начнет сейчас борьбу с семейственностью. Она, конечно, присутствовала, но была далеко не главной из всех наших проблем. Вроде бы на каких-то совещаниях Шеварднадзе призывал с ней бороться, но вскоре понял, что получится только очередная кампанейщина, и борьбу спустили на тормозах.

В коридорах и кабинетах жадно ловили любые новости с седьмого этаже, где размещался кабинет министра. О назревших переменах во внешней политике говорили мало. Больше – о возможных кадровых решениях. Рассказывали, что за первые две-три недели министр переговорил отдельно со всеми своими замами и руководителями отделов, в основном слушал, и остался не очень доволен.
**
Для меня приход Шеварднадзе обернулся важной переменой в практике проведения переговоров на высоком уровне. Во время подготовки к первой встрече нового министра и госсекретаря США Шульца было принято решение использовать на переговорах синхронный перевод.

Решение было не очевидным. Переговоры министров должны были состояться в Хельсинки в рамках встречи министров стран-участниц СБСЕ (Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе). Готовились к «смотринам» нового министра вовсю, рассказывали, что обстановка на седьмом была несколько нервозной – все хотели себя показать. И тут приходит предложение Шульца провести часть переговоров – в полном составе делегаций – под синхронный перевод. Главный аргумент – экономия времени. А «тет-а-тет» – как обычно, с последовательным.

Против был первый заместитель министра Г.М. Корниенко, человек чрезвычайно авторитетный и во всех отношениях консервативный. При последовательном переводе, говорил он, переводчиков легче контролировать. Но ставший незадолго до этого помощником министра Сергей Тарасенко убеждал Шеварднадзе в том, что никакого риска нет, синхронисты в МИДе хорошие. Тем более что Шульц сказал: давайте попробуем, не получится – откажемся от этой затеи.

Но у противников синхрона был, наверное, другой, невысказанный аргумент: Шеварднадзе человек в международных делах неопытный, может в чем-то не сориентироваться, для правильной реакции может не хватить времени. Решение согласиться с предложением Шульца было принято буквально в последний момент. Так я оказался в Хельсинки.

Позднее практика проведения переговоров в составе делегаций с синхронным переводом (а переговоров один на один все-таки чаще с последовательным) стала почти повсеместной. Экономия времени – очень значительная, что в нашу стремительную эпоху, наверное, главное. В свое время по той же причине синхронный перевод вытеснил последовательный в ООН, на международных конференциях. Времена Лиги Наций, где блистали звезды consecutive Жан Эрбер, братья Каминкер и другие, способные, не прерывая оратора, полностью перевести двадцатиминутную, а то и более длинную речь, опираясь лишь на свою запись, ушли в прошлое - хотя многие профессионалы об этом жалели и долго утверждали, что по-настоящему точным может быть только последовательный перевод.
**
В Хельсинки меня сразу отвезли в посольство, где мы вместе с американским техником протестировали привезенную американцами аппаратуру. Она была проводной, никакого хай-тека, вместе с микрофонами и наушниками умещалась в два чемодана, и вполне надежной. Мой коллега с американской стороны Дмитрий Заречняк, которого я хорошо знал по переговорам в Женеве, даже не приехал ее проверять, так как был с ней уже знаком.

«Выход в свет» Шеварднадзе состоялся на другой день. Собравшиеся на конференцию, посвященную десятилетию Хельсинкского Заключительного Акта, ждали его выступления, он это знал и волновался. Я это видел, наблюдая за залом с балкона, где столпились сотрудники разных делегаций. Когда ему предоставили слово, он, казалось, с некоторым трудом встал с места и в сопровождении старшего своей охраны Димы Казачкина пошел к трибуне. Шел не очень уверенной, скованной походкой. У меня даже было впечатление, что он еле дошел до трибуны. И когда он читал текст своей речи, медленно, с сильным грузинским акцентом, иногда сбиваясь, было видно, что он волнуется, и я, сказать по правде, и сам нервничал.

Зато встреча с Шульцем во второй половине дня прошла хорошо. Министр выглядел вполне уверенно, не рисковал – «шел по разговорнику», строго придерживаясь подготовленных для него тезисов. Наверное, для начала так было лучше. (Потом, работая в управлении США и Канады, я участвовал в подготовке этих материалов и во время переговоров видел, что Шеварднадзе уже гораздо меньше на них полагался, и, хотя читал всё, что ему давали, многое перерабатывал, заносил от руки на небольшие карточки и лишь иногда в них заглядывал).

Шульц внимательно – было видно, что с огромным интересом – наблюдал за своим новым коллегой. Раньше мне иногда казалось, что характерное для него невозмутимое спокойствие профессионала переходило в некоторую индифферентность – но не на этот раз. Он как будто чувствовал, что смотрит в глаза человеку, с которым потом проведет в переговорах сотни часов.

За переговорами последовала беседа один на один. Ее переводил Николай Успенский, рекомендованный В.М. Суходревом. Николай работал с ним во втором европейском отделе и не был профессиональным переводчиком, но Виктор Михайлович ему полностью доверял. В 1986 году он полностью вернулся к дипломатической работе. В его карьере случались взлеты и падения, но завершил он ее очень достойно послом Российской Федерации в Эстонии.
**
Беседа один на один стала началом не только профессиональных, но и личных отношений Шульца и Шеварднадзе. Она была короткой. Как потом оба они рассказывали мне, суть ее состояла в том, что они дали друг другу обещание: сделать все, чтобы помочь двум лидерам – Рейгану и Горбачеву – вывести отношения между СССР и США из опасного тупика. Начиналась подготовка к первой после шестилетнего перерыва встрече лидеров СССР и США. Иллюзий не было: думаю, оба понимали, что путь будет трудный.

А я тогда не знал, что вместе с Шеварднадзе пройду свой путь – многочасовые переговоры, тысячи километров в самолете Ил-62, надежды, тревоги, разочарования, драматический момент его отставки, которая не была для меня полной неожиданностью…

Сделал он немало, и сделанное им надо ценить. Но на его похоронах не было ни одного официального представителя России… не приехали проститься даже его бывшие заместители и никто из дипломатов помоложе, которых он выдвигал. А кадровая интуиция у него была, выдвигал действительно способных, в том числе Лаврова, Иванова, Чуркина, Кисляка. Бог им простит.

https://www.facebook.com/pavel.palazhchenko/posts/2855302884589635

======================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

==========================

















7 июля 2014
Михаил Горбачев выразил соболезнование по поводу кончины Э.А.Шеварднадзе
Выражаю глубокое соболезнование в связи с кончиной Эдуарда Амвросиевича Шеварднадзе. Мы были друзьями, и я очень сожалею о его уходе.

Это был неординарный, талантливый человек. Он умел быстро находить контакт с разными людьми – и с молодежью, и со старшим поколением. У него был яркий характер, грузинский темперамент.

Шеварднадзе был крупным политиком. Он внес серьезный вклад во внешнюю политику перестройки, был искренним сторонником нового мышления в мировых делах.

Назначение его министром иностранных дел стало для многих неожиданностью, но он умело вел дела на этом посту и его не случайно ценили дипломаты, товарищи по работе и иностранные партнеры. Велика была его роль в объединении Германии, в целом в европейских делах, в нормализации наших отношений с Китаем, в диалоге с США. Особо хотел бы отметить то, что он сделал для прекращения гонки ядерных вооружений.

Уверен, что светлая память об этом человеке и его делах сохранится в сердцах людей.

https://www.gorby.ru/presscenter/news/show_29395/