November 14th, 2019

Перестройка

Как произошло объединение Германии.

3 октября 1990 года произошло воссоединение Германии - главное событие европейской послевоенной истории.

Объединение страны, искусственно разделённой после 2-й мировой войны странами-победительницами, произошло благодаря освободительной Перестройке Горбачева. Ещё задолго до этого многие восточные немцы, не дожидаясь, пока политики договорятся, начали прокладывать себе дорогу на Запад самостоятельно. Бегство стало особенно массовым, когда Венгрия убрала со своих границ с Австрией колючую проволоку. 9 ноября в 1989 году не без содействия Горбачёва перестала существовать Берлинская стена, 28 лет служившая символом разъединения Германии и всей Европы.

После этого до политического объединения двух стран оставались считанные месяцы.

18 мая 1990 года в Бонне был подписан Государственный договор между ФРГ и ГДР о создании экономического, валютного и социального союза; 1 июля договор вступил в силу. 23 августа Народная палата ГДР приняла решение о вступлении пяти новых земель ГДР в состав ФРГ. 31 августа в Восточном Берлине был подписан германо-германский договор об объединении страны.

12 сентября в Москве заключён «Договор об окончательном урегулировании в отношении Германии», подписанный главами внешнеполитических ведомств ФРГ, ГДР, СССР, США, Франции и Великобритании. Одним из условий объединения было включение в конституцию ФРГ положения о том, что после 1990 года все части Германии объединены и подписание договора с Польшей об окончательном признании границы между двумя государствами.

Наконец 3 октября объединение Германии было завершено. Сегодня эта дата отмечается как День германского единства.

===========

Павел Палажченко:

«Германские темы».

В начале декабря 1989 года, меньше чем через месяц после того, как стена перестала существовать, Горбачев и Буш встречались на Мальте. Записи их бесед опубликованы, пересказывать здесь не буду. Главным было то, что две сверхдержавы уже фактически не считали друг друга врагами. Во всяком случае, на уровне двух президентов. Буш дал понять, что понимает, какие «неудобства» создают для Горбачева бурные события в Германии. «Я не буду плясать на стене», - сказал он, и в общем надо признать, что последующая его политика этой фразе соответствовала: американцы не устроили из германского объединения пропагандистский шабаш.

Сам темп начавшегося процесса был неожиданностью для всех, и для американцев в том числе. Но они раньше всех определили свое отношение к нему. Поезд объединения с каждым днем набирал скорость, и ни в какой момент у них не возникало мысли его притормозить. Другое дело союзники – Франция, Великобритания, Италия. Вряд ли их позиция определялась «незаживающими ранами войны», но неизбежное усиление Германии после объединения их не радовало.

Особенно это проявлялось у Тэтчер. В декабре 1989 года с ней встречался Шеварднадзе, на несколько часов заехавший в Лондон после выступления в Брюсселе и первого в истории посещения советским министром штаб-квартиры НАТО. Тэтчер не скрывала беспокойства. Пожалуй, впервые я видел ее растерянной, не имевшей наготове ответа на любой вопрос. Во время беседы ее помощник принес записку. Тэтчер прочитала ее вслух: правительство ГДР приняло решение открыть дополнительные проходы через границу с ФРГ. Повисла пауза. Тэтчер внимательно и с явной тревогой посмотрела на Шеварднадзе. Тот молчал. В последующем разговоре Тэтчер несколько раз говорила об опасности «нестабильности в Европе», но ничего конкретного не предлагала. По существу, она вольно или невольно подогревала наши тревоги и опасения, а они были, и было бы странно, если бы их не было.

Раны войны зарубцевались, но память о ней не исчезла. Хотя мне кажется, что среди рядовых граждан, относившихся к «соцлагерю» и «геополитике» довольно равнодушно, а то и с раздражением, опасений было меньше, чем среди советского «истеблишмента». Проводились даже закрытые опросы, которые это вроде бы подтверждали. Но начальство и рядовые сотрудники ведомств, в том числе МИДа, были встревожены не на шутку. Особенно меня поражали наши германисты, в том числе мои сверстники. Вопреки очевидному они говорили, что ГДР прекрасная страна, которую обязательно нужно удержать. Даже в откровенных разговорах они повторяли пропагандистские штампы об угрозе возрождения германского фашизма, и я не сомневаюсь, что все это шло и наверх.

К нашим германистам вообще много претензий. Казалось бы, уже в конце 40-х - начале 50-х годов, после сталинской блокады Западного Берлина и первых рабочих протестов в ГДР, было ясно, что возникшая после войны конструкция нежизнеспособна, для нас обременительна, и нужен принципиальный поворот, может быть в духе решения, которое позволило нам спокойно уйти из Австрии в 1955 году. Но ничего подобного никто не решался предложить. Наверное, это можно понять. Но зачем было тешить себя иллюзиями относительно ГДР?

Шеварднадзе рассказывал мне, как в 1986 году он разговаривал с Ю.А. Квицинским, только что назначенным послом в ФРГ. Спросил его, может ли в обозримой перспективе заработать «национальный фактор» и возникнуть вопрос об объединении Германии. Квицинский ответил отрицательно: за сорок лет разделения слишком многое изменилось и народы ГДР и ФРГ по существу превратились в две разные нации. Верил ли он в это или хотел верить – трудно сказать. Квицинский был яркой личностью и выдающимся дипломатом. Я хорошо знал его по переговорам о ракетах средней дальности в 1981-1983 гг. О Германии там речи не было, но пару раз в частных разговорах тема стены все-таки возникала. Однажды Юлий Александрович, явно раздраженный тем, что ее вскользь упомянул глава американской делегации, сказал: «Говорите что хотите, но на обозримый период другого способа поддержания стабильности в Европе просто нет».

Другой гуру нашей германистики, Валентин Фалин, впоследствии резко критиковал занятую Горбачевым позицию военного невмешательства в события в ГДР. Достаточно было вывести на улицы наши танки, говорил он, и демонстранты разошлись бы по домам. Правда, в обсуждениях, которые велись в политбюро и в узком кругу в 1989-1990 гг., он, судя по записям и по воспоминаниям А.С. Черняева, этого не предлагал.

В конечном счете все зависело от позиции первого лица. Это был, слава богу, Горбачев. Он сразу определился: войска должны оставаться в казармах. И все политбюро – в том числе Лигачев, Рыжков и другие – эту позицию поддержало. По убеждению или по принципу партийной дисциплины – трудно сказать. Если бы генсек занял другую позицию, все могло бы обернуться иначе.

Началась эпопея с переговорами «2+4». Я непосредственно в ней участвовал, и мне особенно странно слышать схоластические споры о том, что было бы, если бы формула была иной, с перестановкой слагаемых – «4+2». Помню, как один французский историк говорил мне, что в этом случае четыре державы-победительницы во второй мировой войне могли бы «навязать немцам свои условия». Мол, именно этого хотел Миттеран. Это, конечно, чушь.

Запад первоначально действительно предлагал «4+2», но – «для обсуждения вопроса о прекращении прав держав-победительниц в Германии», что выглядело бы для СССР довольно унизительно. Возможно, англичане и французы были бы не против, если бы Советский Союз уперся, начались бы препирательства, и это затормозило бы процесс объединения. (Об этом, кстати, пишет М.С. Горбачев в своей недавней статье: «Думаю, европейские члены НАТО были не прочь затормозить процесс объединения руками Горбачева». Но далее добавляет, что в конечном счете все «участники этого сложного дипломатического процесса проявили и дальновидность, и смелость, и высокую ответственность»).

Чтобы все привести к общему знаменателю, потребовалась серьезная дипломатия. В начале февраля 1990 года в Оттаве на совещании министров иностранных дел по «открытому небу» прошел интенсивный раунд переговоров с участием Шеварднадзе, Геншера и Бейкера. Честно говоря, проблема «открытого неба», сама по себе важная, мало кого волновала на фоне германских дел. На беседе Шеварднадзе с Геншером я не присутствовал, она длилась довольно долго, и было не ясно, удастся ли найти формулировку, которая бы нас устраивала. Наконец, из переговорной комнаты вышел Шеварднадзе, по выражению его лица я ничего не понял, и мы сразу пошли на беседу с Бейкером, который тоже терпеливо ждал.

Оказалось, что министры согласовали формулу: «механизм 2+4 для обсуждения внешних аспектов строительства германского единства». Для нас это должно было быть более приемлемо, чем первый вариант – все-таки имелся в виду процесс, в том числе закрепление границ, обсуждение военных и прочих аспектов (что, кстати, и произошло), а не просто констатация факта прекращения прав четырех держав. Бейкер почти сразу согласился, и после короткого обсуждения Шеварднадзе попросил паузу и послал меня в посольство писать телеграмму в Москву. Помощник министра Сергей Тарасенко заметил, что главное – чтобы телеграмму как можно скорее положили на стол Горбачеву. С этим все оказалось в порядке – Черняев ждал новостей и сразу поддержал формулу, Горбачев согласился и через пару часов у нас был положительный ответ из Москвы.

Переговоры «2+4» шли нелегко. Причины были разные, в том числе абсолютное нежелание нового правительства ГДР что-либо предлагать и попытки московских германистов привносить в них не относящиеся к делу вопросы. Но главное – процесс объединения шел с таким ускорением, что успеть за ним было непросто. О многом пришлось договариваться на ходу и вне механизма «2+4». Но «выбить» удалось немало. ФРГ согласилась сократить численность войск объединенной Германии практически наполовину, а территория бывшей ГДР, как это подчеркнул на конференции в Берлине бывший помощник канцлера Коля Хорст Тельчик, получила по сути особый статус в рамках НАТО (неразмещение ядерного оружия и, на время переходного периода, отказ от создания новой инфраструктуры и иностранных войск – де-факто это продолжается и сейчас).

Мне кажется, важно было то, что в ходе переговоров наша страна переосмыслила свои национальные интересы в германском вопросе. Об этом мне однажды сказал в откровенном разговоре Э.А. Шеварднадзе. «Что отвечает нашим интересам – чтобы было два германских государства или чтобы Германия сокращала войска и военные базы?» Было ясно, к какому выводу он пришел.

В 1989 году в ФРГ было около 300 000 американских военнослужащих. Сейчас – менее 40 тысяч.

https://m.facebook.com/story.php?story_fbid=2532152696904657&id=100003298555447

========

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

==================








Памятник «Отцы объединения» возле здания издательства Аксель-Шпрингер в Берлине.













Перестройка

Президент Германии поблагодарил Михаила Горбачева за чудо объединения его страны.

Письмо президента ФРГ Ф.-В.Штайнмайера М.С.Горбачеву

Дорогой Михаил Сергеевич!

В эти дни Германия вспоминает падение Берлинской стены 30 лет назад. Мы не забыли и не забудем, что чудо мирного воссоединения моей страны и конец разделения Европы были бы невозможны без смелых и человечных решений, принятых тогда Вами лично. Оглядываясь назад, я полностью осознаю, что далеко не все надежды тех дней осуществились. Особенно больно видеть нынешнее состояние германо-российских и европейско-российских взаимоотношений. Наша задача и наша обязанность - не мириться с возросшим отчуждением последних лет и не терять из виду цель совместного будущего в условиях мира и сотрудничества. Но в эти дни я прежде всего хочу со всей искренностью сказать Вам: Германия всегда будет глубоко признательна Вам и будет помнить об этой признательности.

Я с удовольствием вспоминаю нашу последнюю встречу в Москве ровно два года назад и желаю Вам жизненных сил, здоровья и благополучия.

С сердечным приветом

Франк-Вальтер Штайнмайер
8 ноября 2019

Источник:

https://www.gorby.ru/presscenter/news/show_30073/





Перестройка

Михаил Горбачев: В Европе мы живем все вместе в одном многоквартирном доме.

М.С.Горбачев дал интервью известному немецкому журналисту Фритцу Пляйтгену, долгое время работавшему в Москве, а затем возглавлявшему первый канал телевидения ФРГ. Немецкий перевод интервью был опубликован в газете "Берлинер Моргенпост" 8 ноября 2019 года.

Вопрос. Отношения России с Западом сейчас такие же плохие, как в самые мрачные времена холодной войны. На ком лежит вина за то, что отношения «сошли с рельсов»? На Москве или на Западе?

Ответ. Да, конфронтация, коллапс доверия – такова нынешняя ситуация. Кто виноват? Думаю, уже достаточно было полемики на этот счет. Стороны обвиняют друг друга. Я считаю: хватит взаимных обвинений. Но для того, чтобы найти выход из нынешней тупиковой ситуации, надо разобраться в ее причинах.

Главная из них, по моему глубокому убеждению, состоит в том, что после окончания холодной войны в Европе не была создана современная архитектура безопасности, не были реализованы наши общие идеи о создании системы предотвращения и урегулирования конфликтов. Мы это обсуждали с Миттераном, Геншером, Скоукрофтом. Все были «за». Но потом об этом забыли. И о Парижской Хартии забыли. Вместо этого Запад провозгласил победу в холодной войне.

Это триумфаторство – большая ошибка Запада. И пошло – расширение НАТО, военное вмешательство в Югославии, выход из договоров по ПРО, РСМД и всё остальное.

Что нужно делать сейчас? Вот главный вопрос.

Опыт тех лет, когда мы покончили с холодной войной, подсказывает, что проблемы можно решить, если есть политическая воля к диалогу и восстановлению доверия.



Вопрос. Мир обязан Вам и американскому президенту Рейгану тем, что был заключен наиболее всеобъемлющий и самый действенный за всю историю человечества Договор по разоружению. В Вашей только что вышедшей книге «Что поставлено на карту» Вы предостерегаете от новой гонки вооружений. Вы пишете: «Величайшей угрозой для нашей безопасности является решение о денонсации Договора, предусматривающего уничтожение ракет средней и меньшей дальности». Запад со своей стороны обвиняет Москву в том, что она уже нарушила ДРСМД, начав производство новых ракет средней дальности. Кто прав?

Ответ. У меня есть основания доверять руководству России. Оно, как вы знаете, отвергло версию о якобы имевшем место нарушении Договора российской стороной. Более того, предложило продемонстрировать нашу ракету военным США и стран НАТО. Те отклонили приглашение. А ведь всегда выступали за контроль!

Это технический вопрос. Мы с вами не эксперты в таких вопросах. У России есть аналогичные претензии к США. Разбираться должны специалисты, военные. Причем именно для того, чтобы согласовать меры, которые снимают озабоченности обеих сторон. Раньше это всегда удавалось в конце концов сделать. А почему это невозможно сейчас? Вот какой вопрос надо задать.

Что происходит? Любая проблема рассматривается американцами как предлог для обострения ситуации. Вот сейчас пошли разговоры о выходе США из соглашения по «открытому небу». За этим, я уверен, стоит желание освободиться от любых ограничений, получить полную свободу рук. Итогом будет новая гонка вооружений.

Всем разумным людям надо объединиться против этого.

Вопрос. Сценарий того, что происходит сегодня, напоминает дискуссию, развернувшуюся сорок лет тому назад. Тогда спор шел об оснащенных ядерными боезарядами ракетах средней дальности «Першинг» и крылатых ракетах с американской стороны и о советских ракетах СС-20, относительно которых советский министр иностранных дел Громыко до последнего момента заявлял, что их просто не существует. В конце концов, оказалось, что они все же существуют. Понятно ли Вам, что Запад испытывает недоверие, когда Кремль сегодня оспаривает, что он располагает новыми ракетами средней дальности?

Ответ. Послушайте, не надо передергивать. История этого вопроса мне хорошо известна, потому что, став генеральным секретарем, я досконально в нем разобрался. Пришел к выводу, что принятое руководством страны в середине 1970-х годов решение о развертывании ракет средней дальности было ошибкой. И, кстати, А.А. Громыко об этом говорил впоследствии на заседаниях Политбюро. Но ни он, ни другие члены советского руководства не отрицали факта существования этих ракет. В 1980 году СССР выразил готовность вести переговоры на эту тему.

Переговоры были тяжелыми, позиции сторон сначала резко отличались друг от друга. Но, проанализировав ситуацию с военными, с экспертами, тщательно всё взвесив, мы в Политбюро пришли к выводу, что ликвидация ракет средней и меньшей дальности отвечает интересам безопасности нашей страны. Согласились выделить этот вопрос из общего комплекса проблем ядерного оружия. И в итоге переговоров был заключен договор об уничтожении этих ракет. Первый договор о реальном ядерном разоружении, с беспрецедентной системой взаимного контроля! Он положил начало масштабному сокращению ядерного оружия. Более тридцати лет обе стороны признавали, что договор служит одной из важнейших опор стратегической стабильности.

И вот сейчас этот договор расторгнут по инициативе США. И что же выяснилось сразу после этого? Оказалось, что сейчас у США в работе четыре типа ракет этого класса, в том числе баллистические. Ясно, что эти проекты начались давно. И после этого кто кому должен не доверять?

Вопрос. Каким образом Запад и Россия могут установить пло-дотворные для обеих сторон отношения? Могут ли в этом деле помочь Парижская хартия или Ваша идея об общем европейском доме?

Ответ. У нас в недавней истории были периоды весьма плодотворных отношений со странами Запада – и в международном, и в двустороннем формате. Вспомните огромную работу в рамках Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе и увенчав-ший его документ – Хельсинкский Заключительный акт. Вспомните Московский договор 1970 года между СССР и ФРГ, заложивший основу настоящих добрососедских отношений. И, конечно, выдающийся пример движения Запада и Востока навстречу друг другу – время нашей Перестройки, когда нам удалось сдвинуть с места дело ядерного разоружения, решить тяжелейший «германский вопрос» и, наконец, покончить с холодной войной.

Этот опыт нужно, несомненно, изучать, учитывать, использовать.

Сегодня оснований для взаимодействия и сотрудничества даже больше, чем тогда. Я говорю о глобальных вызовах. Их стало больше, они стали еще более опасными. Кризисы во всем мире возникают один за другим. В любую минуту где-нибудь может, говоря попросту, «рвануть». А ядерного оружия, даже после сокращений, столько, что оно может угрожать самому существованию человече-ского рода.

И именно с этой проблемы надо начать.

Первый шаг должны, обязаны сделать, я убежден, Москва и Вашингтон. Поэтому в своей книге, которая недавно вышла в России, Германии и других странах, я пишу: «Если Россия и США вновь сядут за стол переговоров, если будут достигнуты первые результаты, то изменится атмосфера, и возникнут условия для диалога с другими странами, обладающими ядерным оружием. Сначала – консультации с целью выяснить взаимные намерения, обсудить военные доктрины, меры укрепления доверия и открытости; а со временем – переговоры и первые договоренности».

То, что я сказал о первостепенной важности российско-американских отношений, ничуть не умаляет роли Европы. У нашего континента, ставшего в прошлом столетии очагом двух жесточайших мировых войн, особая роль. Именно поэтому я и сегодня высоко ценю Парижскую Хартию 1990 года. Этот исторический документ я ставлю в один ряд с выдающимися договоренностями, достигнутыми нами с президентами США в Рейкьявике (1986 год) и на Мальте (1989 год). Парижскую Хартию мы рассматривали как начало пути к общей, равной, неделимой безопасности. Кто скажет, что такая постановка вопроса сегодня неактуальна?

Не устарела и мысль об общем европейском доме. По сути, мы уже живем в одном доме, в общеевропейском многоквартирном особняке. Только вот жильцы его не всегда в ладу между собой. Можно и нужно жить по-другому, по-добрососедски. Это был бы великий вклад в планетарный мир.

Вопрос. На Западе сегодняшняя Россия сталкивается с проблемой недоверия, когда она последовательно отрицает какую-либо свою причастность к покушению при помощи отравляющего вещества в Солсбери, к гибели малайзийского пассажирского самолета и к применению допинга. Являются ли эти обвинения Запада просто плодом воображения?

Ответ. Мне ваш вопрос напомнил об одном эпизоде из прошлого. В 1987 году я должен был поехать с первым официальным визитом в Вашингтон. После встреч с президентом США Рейганом в Женеве и в Рейкьявике от этого визита обе стороны ожидали крупных решений. Для подготовительных переговоров в Москву прибыл госсекретарь Джордж Шульц. Но накануне его приезда разразился «шпионский скандал».

В американской прессе была поднята невероятная шумиха об обнаружении подслушивающих устройств в посольстве США в Москве. Конечно, это бросило тень на нашу встречу в Кремле. Шульц подчеркнуто затронул эту тему на переговорах.

Тогда я сказал ему (цитирую по записи беседы): «Я думаю, когда встречаются и беседуют государственные деятели, не нужно делать вид, что мы – красные девицы. Мы знаем, зачем было создано ЦРУ и чем оно занимается. Вы ведете разведку против нас, этим занимаемся и мы... Мы считаем очень важным создать нормальную атмосферу, в которой стало бы возможным сделать, наконец, шаг к договоренности. Но каждый раз, когда мы делаем какой-то шаг навстречу вам, вы думаете только о том, как бы осложнить дело, как сорвать намечающуюся договоренность. Времени остается мало. Либо мы придем к договоренностям по каким-то вопросам в оставшиеся месяцы, либо ничего не будет».

В итоге инициаторам скандала не удалось сбить нас с пути. Мы пришли к договоренностям, подписали Договор РСМД.

А сейчас кто-то хочет присвоить себе роль следователя, прокурора и судьи. Я убежден, что концентрировать внимание на этом могут только те, кто не желает «обеззараживания» международной атмосферы.

Давайте все-таки решим, что мы хотим делать – обмениваться взаимными обвинениями или попытаемся сделать шаг к взаимопониманию. Кстати, даже в сегодняшней накаленной обстановке есть пусть небольшие, но позитивные подвижки, например обмен заключенными между Россией и Украиной или кое-какие вести с Донбасса.

Вопрос. В Вашей книге Вы ссылаетесь на Парижскую хартию и приводите цитату: «Безопасность неделима». В Хартии говорится также, что «Свобода выбора в этой сфере остается неограниченной». Верно ли это утверждение и для Украины?

Ответ. Давайте посмотрим, что говорится в Парижской Хартии, в главе «Безопасность»: «Беспрецедентное сокращение вооруженных сил, которое явится результатом Договора об обычных вооруженных силах в Европе в сочетании с новыми подходами к безопасности и сотрудничеству в рамках процесса СБСЕ приведут к новому пониманию безопасности в Европе и придадут новое качество нашим отношениям. В этом контексте мы полностью признаем свободу государств выбирать способ обеспечения своей собственной безопасности».

Мы двигались в этом направлении, надеялись, что все будет так, как описано в Хартии. Но когда не стало СССР, а Россия оказалась ослабленной, некоторые из наших западных партнеров ощутили себя «хозяевами положения» и решили, что с Россией можно не считаться, что слова о «равной безопасности для всех» на нее можно не распространять. Да и вообще задвинули ОБСЕ на третьестепенное место, а Парижскую Хартию просто предали забвению.

И вот теперь Вы ссылаетесь на Хартию, извлекая из нее одно положение и неточно его цитируя. А ведь в ней четко названы необходимые предпосылки и условия реализации свободы выбора. Это «новые подходы к безопасности и сотрудничеству», «новое понимание безопасности в Европе», «новое качество отношений» государств Востока и Запада. Именно в этом контексте, как констати-ровали подписавшие Хартию, «мы полностью признаем свободу государств выбирать способ обеспечения своей собственной безопасности». Вы, задавая вопрос, этот контекст оставляете без внимания.

На протяжении многих лет западные державы упорно ставили Украину перед выбором: или она с ними, или с Россией. При этом не только не учитывали интересы безопасности России, но даже не консультировались с ней – не ваше, мол, дело. Это противоречит и духу, и букве Парижской Хартии.

В накаленной, сознательно подогреваемой обстановке такие вопросы не решаются. Тридцать лет назад, усилиями стран-партнеров Востока и Запада, была создана атмосфера взаимного доверия. И только тогда удалось мирно решить один из труднейших международных вопросов. Германия объединилась в условиях мира.

Вопрос. На Западе, особенно в Германии, Вы по праву пользуетесь самым большим авторитетом и уважением благодаря Вашим заслугам в деле окончания холодной войны и обеспечения мира во всем мире. Удивляет ли и разочаровывает ли Вас, что Ваш страстный призыв к миру и свободе у нас на Западе пока что не нашел сильного отклика в политике и в средствах информации?

Ответ. Спасибо за добрые слова, с которых Вы начали свой вопрос. А по существу дела – этот вопрос не ко мне. Задайте его немцам - политикам, да и Вашим коллегам-журналистам.

Но кое-какими соображениями могу поделиться. К нам в Фонд совсем недавно один немецкий профессор прислал письмо. Он прочитал мою новую книгу, она его заинтересовала, но он, как и Вы, подивился тому, что в Германии пока очень мало появилось на нее рецензий.

И он пришел к выводу: оценки, которые Горбачев сегодня дает Западу противоречат «мейнстриму», то есть, как я понимаю, «основному течению» в немецкой прессе и политике. А я спрашиваю: почему это вдруг немецкие СМИ строятся в колонну и начинают маршировать в одну сторону?

Вы знаете, что я всегда говорю то, что думаю. Когда я вижу отклонения от демократии у себя на родине, я открыто высказыва-юсь об этом. Но вот когда я так же прямо высказываюсь о неприемлемых зигзагах западной политики, это, похоже, кому-то у вас не нравится...

Но есть у меня и свидетельства противоположного свойства.

На протяжении всех последних месяцев, а особенно последних недель немецкие средства информации (наряду с российскими, американскими, скандинавскими, нидерландскими и т.д.) завалили меня просьбами об интервью в связи с годовщиной падения Берлинской стены и выходом книги «Что поставлено на карту». Так что моей пресс-службе и мне пришлось основательно поработать. Многим я дал интервью, но на всех не хватило ни времени, ни сил. Я получил приглашения приехать в Германию на торжества 9 ноября (к сожалению, здоровье не позволяет сделать это). Для встречи со мной в Москву приезжает группа крупных политиков ФРГ во главе с бывшим президентом Вульфом. Только что я получил очень теплое и насыщенное важным политическим содержанием личное письмо от Президента Франк-Вальтера Штайнмайера. Я вижу во всем этом проявление внимания не только ко мне, но и к тому, что я говорю, к чему призываю.

Вопрос: Что должно произойти, чтобы закончилась братоубийственная война в Донбассе?

Ответ. Ответ прост: переговоры. Острая фаза конфликта была остановлена в результате переговоров, которые привели к заключению Минских соглашений. Это компромиссные договоренности. Ими многие недовольны, критикуют их. А надо не критиковать, а обсуждать, как их выполнить. Вот один пример: так называемая формула Штайнмайера. Это конкретное предложение о том, как сдвинуть с места застопорившийся процесс. И мы видим, что на ее основе возобновился диалог, началось разведение войск.

Думаю, его надо вести активнее, подталкивать стороны к ра-зумным решениям. Возможности для этого есть и у ФРГ, и у США, и у других стран.

Интервью М. С. Горбачева Фритцу Пляйтгену опубликовали также следующие немецкие газеты: Гамбургер абендблатт, Тюрингер альгемайне цайтунг, Вестфаленпост, Вестдойче альгемайне цайтунг, Нойе Рур-цайтунг, Брауншвайгер цайтунг, Бергедорфер цайтунг, Тюрингише ландесцайтунг, Ост-тюрингер цайтунг.

Источник: