?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Быков о Михаиле Горбачеве.
Перестройка
ed_glezin
ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО М. С. ГОРБАЧЕВУ ПО СЛУЧАЮ ДЕСЯТИЛЕТИЯ АПРЕЛЬСКОГО (1985) ПЛЕНУМА ЦК КПСС.

Дорогой Михаил Сергеевич!

Я Вас люблю.

Пишу это письмо, чтобы, во-первых, поздравить Вас с десятилетием перестройки, официально отсчитываемой от апрельского пленума, а во-вторых, поблагодарить. В наше время стало хорошим тоном разделываться с Вами походя: подогревает безнаказанность. Ваш стенобитный преемник еще может рявкнуть, а Вы человек толерантный. Пренебрежение Вам чаще всего высказывают ничтожества, которые Вам же всем обязаны. Пищу не для того, чтобы бросить вызов общественному мнению: оно сделало для меня куда меньше Вашего, а потому интересует меня сейчас в последнюю очередь. С любовию народной Вам везло недолго, и, ежели Вдуматься, только время Вашей популярности и было еще сравнительно пристойным. Во времена недолгой славы программы "Взгляд", во дни радостных надежд и первых разрешений, между властью и обществом как будто возникла гармония... пока Вас не стали подкусывать, пользуясь Вашим же дозволением и словно нащупывая границу, дальше которой Ваше терпение не простирается.
"Тут все и кончилось". Ей-Богу, есть в этом что-то судьбоносное: чем меньше Вас любят, тем хуже живут. Объяснение я могу предложить только одно: Вы - наше последнее заблуждение, последний приступ эйфории. С тем большим остервенением Вас топтали, когда отрезвели. А я всю жизнь не в кассу. Любил и люблю.
В Ваши (в наши!) времена бытовал каламбур: перестройка должна начинаться с себя самой. Начну с себя, поскольку Вы нас этому научили, став первой жертвой собственного либерализма. Так вот: поскольку Вы провозгласили приоритет интересов личности, позвольте пару слов о моих приоритетах. Я принадлежу едва ли не к самому гнилому поколению в российской истории: мы были до такой степени развращены двойной моралью, что сакральных понятий у нас практически не оставалось. Вы, несомненно, помните волну сюжетов о детском зверстве - еще в прессе застойного образца: это зверство было прямым следствием того, что говорилось одно, думалось другое, а делалось третье. Последствия мы и посейчас еще расхлебываем, получив вместо искусства - тотальную иронию, а вместо мировоззрения - вялый стеб.
Выбор мой в те времена был небогат: либо голый цинизм с последующим алкоголизмом, либо правоверные иллюзии с последующим похмельем. Как раз эти правоверные иллюзии я, подобно опоздавшему шестидесятнику, питал весьма надолго. Когда меня потравливали в школе за домашность, книжность, толстость и полупринадлежность к пресловутому национальному меньшинству, я искренне полагал, что в этом есть сермяжная правда. Тогда считалось, что если вся рота идет в ногу, а один не в ногу, то надо непременно пройти по нему. Помню блаженное чувство отмщенности и гордости за фамилию на премьере быковского "Чучела": при Вас на какой-то момент (дальше никогда не бывает) в обществе утвердилась мысль, что если все идут в ногу, а один не в ногу, - в любом случае неправы все. Ну вот, вообразите мою жизнь, если бы не Вы. К теперешним двадцати семи годам в тогдашнем СССР был бы я младшим корреспондентом отдела коммунистического воспитания (где и начинал) и писал бы о доярках.
Я успел это застать. Я выезжал бы в командировки для ознакомления с гущей жизни и расспрашивал несчастных работяг, с трудом сдерживающих желание меня послать, что они чувствуют, ночь напролет самозабвенно обсуждая решения XXX съезда КПСС. О, вечный ужас, вечный мрак! Еще я пописывал бы стишки, и мне бы их благополучно заворачивали такие же, как я, неудачники, но уже на следующей ступени падения: полуспившиеся литконсультанты, искренне ненавидящие пишущий молодняк. К сорока годам я издал бы первую книжку в серии "Молодые голоса": в аннотации к ней говорилось бы, что я воспеваю трудовые будни нашего современника. Один раз я съездил бы в Болгарию, на Золотые Пески, и заслуженно презирающей меня жене купил бы дубленку.
Понимал бы я, что происходит со мной и страной? Едва ли. Куда мне до моих умных собратьев, которые, судя по их теперешним заявлениям, с пеленок ненавидели тоталитаризм и вместо "Агу!" говорили "Молчать не могу!". Честно Вам признаюсь: не токмо что о Ленине, а и о Сталине до известного возраста я думал без содрогания, объясняя все советские трагедии отрыжками, издержками и советологическими передержками. Какой там Гумилев, какой Гроссман! Я очень не любил бы диссидентов, а они меня. Борец и конспиратор из меня, как из Вас Ельцин. Не люблю подполья, не люблю фрондерства и пухлых, растрепанных ксероксов, выдаваемых на одну ночь пухлыми, растрепанными людьми (о подлинной правозащите сейчас речи нет). Двух станов не боец, ни рыба ни мясо, классический лишний человек (им-то всего и хуже при тоталитаризме: борец хоть знает, зачем живет), я искал бы легальных путей выживания.
С детства отказываюсь признавать, что чем человеку хуже, тем он лучше. А на пути приспособленчества, как мы с Вами знаем, не замараться невозможно. Так что Ваш покорный слуга, если б не перестройка (сейчас у меня уже две книжки стихов и на подходе третья), мог являть собою крайне непривлекательное зрелище: фрондирующий маргинал и розовый приспособленец равно отвратительны. Проболтался бы всю жизнь цветком в проруби - я ведь и сейчас ни в одной обойме, любые обоймы рано или поздно употребляются для стрельбы.
Мы очень быстро забыли, от какого маразма были избавлены благодаря свободе слова. Мне, разумеется, возразят: на эту свободу я и мне подобные купились. Нам дали оптимальные условия для наших профессиональных занятий, зато страну ввергли в пучину бедствий. Раньше других это понял Андрей Синявский, которого я тоже прочел благодаря Вам (не то мои сведения о нем ограничивались бы набором цитат из книги Н. Яковлева "ЦРУ против СССР"). Он очень рано осознал главное: что хорошо для него плохо для общества. Мы вредны для своей страны - пора, пора признать это. Я поэт, мое место в канаве, - Ахматова, кажется? Ну, оптимизируем прогноз: в Канаде.
Но не тут. Как только страна начинает исповедовать ценности отдельно взятой творческой личности - тут уж пиши пропало. Стоит ли свобода слова всего этого кошмара, нищих толп в подземных переходах, Приднестровья и Самащек, Тбилиси и Вильнюса? Ну, разумеется, не стоит. Но своя рогожа чужой рожи дороже. Где нам было тогда предугадать, какой деструкцией, каким запойным разрушительством отзовется наша захлебывающаяся вольность? Какой рев - подземный, подлинно адский, утробный - будет ответом на наше эйфорическое "Говори"?!
Меня отчасти оправдывает то, что и я за эту свободу расплачиваюсь. Слава Богу, не так, как население окраин или как голодающие беженцы (хотя дамоклов меч висит над каждым, и это ощущение вечной незащищенности тоже прямое следствие свободы: любишь кататься - люби и переворачиваться вместе с саночками). Грех жаловаться, но если вдуматься - я не очень счастливый человек, дорогой Михаил Сергеевич. Вы думаете, я благополучен? - неправда. Мои эссе проходят в печать, жестоко обдирая себе бока. Номенклатура поменялась, и вместо доярочных соцсоревнований на первые полосы повылезли ночные оргии мадам Моисеева, - овчинка выделки не слаще. Амплуа критика невостребовано. Народ резко охладел к печатному слову. Редкий нувориш, сволочь тупорылая, не использует всякий случай, чтобы ткнуть меня в мою же ненужность и обозвать человеком второго сорта. Я зарабатываю на хлеб свой в поте пера своего, трудясь во многих изданиях и сочиняя порою такую дрянь, такую дрянь!
Мой читатель, средний городской интеллигент, зачастую не имеет средств, чтобы купить мои стремительно дорожающие издания, которые к тому же лопаются - даже без треска, с каким-то уныло-покорным звуком: плям-плям-плям... Презентационные хроники, рекламные заметки да указания, где купить мыло того единственного сорта, которым нынче бонтонно мыться. Перед читателем стыдно, верите, нет? Поневоле вспомнишь Ильича: свобода в буржуазной прессе невозможна, как немыслима свобода от денежного мешка. (Я-то от этого мешка вполне свободен: у меня его не было и нет.) А все же у меня хватает трезвости поклониться Вам в ноги: всем хорошим в этих временах мы обязаны Вам. А все издержки, ударившие прежде всего по народу, - исключительно вина народа. Серьезно. Помните, был такой стих у кого-то из немецких антифашистов, еще Камбурова пела: как все было бы хорошо, если б не люди!
Без всякой иронии говорю: населяй нашу страну одна интеллигенция - перестройка бы удалась, Мы себя худо-бедно прокормим, тем более что во всем цивилизованном мире не народ кормит интеллигенцию, а давно наоборот: наука движет миром, а грубый ручной труд может посчитаться уважаемым только у нас, где вечно обожествляются страдания и неудобства.
Интеллигенция ведь легко прикармливается. Мы бы вполне столковались с Вами на идее социализма с человеческим лицом. Возвращение политзаключенных, уход из Афганистана, Сахаров в Кремле, потом тихо начала бы вводить рынок с Вашей осторожной тактикой "Две шаги налево, две шаги направо", любо-мило! Полный поворот кругом на тормозах. Вам пришлось бы уйти так или иначе, но уйти достойно: мавр сделал свое дело, мавр может гулять смело. Так нет же! Народ у нас таков, что с поразительной радостью подхватывает все деструктивные тенденции. Гвозди - серебро, кувалда - золото. Бабах! Не успела эта наша свобода слова свить себе гнездо в родных Палестинах - тут же раздувается, например, национализм, которого интеллигенция совсем не любит - ей при ее национальном составе любить его решительно не с руки. Сепаратизм на Украине, национальная гордость в Таджикистане, приватизация воздушного пространства над городом Кислоплюйском Ногузадерищенской области... Я думаю, дело вот в чем: Вашими усилиями самоуважение интеллигенции резко поднялось.
Ее допустили к кормилу и прибавили корму. А народ у нас не любит, чтобы интеллигенция себя уважала, и тоже хочет себя уважать. Оснований же для этого у него минимум - разве что национальная принадлежность. Вы гордитесь мозгами и этой вашей, как бишь ее, свободой: так мы же будем происхождением! Вы хотите перемен: так мы же подхватим эту идею и пойдем громить, устраивая вольницу, упраздняя закон и выпуская наружу все дурные инстинкты, до той поры сдерживаемые всеобщим заморозком. Истерическая деструкция овладела умами, новое время востребовало нового лидера, и возник Борис Николаевич, тоже никогда не вспоминающий, кто извлек его из Свердловска. Он стал делать себе имя на борьбе с привилегиями. Молчал бы он тогда, ей-Богу, об этих привилегиях! Ведь пришли его люди втрое нахапали! Потом он на лету стал подхватывать всякую разрушительную идею, спорол свою позорную чушь насчет берите независимости, сколько унесете... - а там все ясно. Мне страшная мысль приходит на ум: если бы Вы тогда, в октябре восемьдесят седьмого, поддержали его на Пленуме, - как знать, может, сегодня Грозный был бы цел... А ежели серьезно, оказалось, что страной вроде нашей нельзя долго управлять либеральными методами.
Интеллигенции у власти делать нечего - и это главная иллюзия, которой мы лишились. Ведь та же Ваша пресловутая речь без бумажки умиляла только поначалу. Расплывчатость и многословие - не без оснований, кстати, - вам тут же принялись ставить в вину. Здесь вообще больше любят немногословных и мрачных: что ехал-ехал - не свистел, а как наехал - артобстрел. Решительные действия любят. Мотивировки третьестепенны: лишь бы был страдалец, молчун, решительный и склонный к авралам. Сперва завяжет всех узлом, потом этот узел разрубит. И так - пока все, из кого потенциально возможно завязать узел, не окажутся изрублены до состояния лапши.
На самом деле история развивается не по спирали. Она - качели. Есть эпоха титанов и тиранов, эпоха борьбы с собой во имя коллектива, толпы. Смиряй себя молитвой и постом, никакой связи без брака, люби революцию. Эта эпоха порождает великих борцов, любящих смирение и самоограничение как категории национальной жизни: эти люди способны на великие дела, но с ними чаю не попьешь. Потом человечеству надоедает: идет оттепель, Ренессанс, приоритет интересов личности... Все это вырождается в торгашество, в индивидуализм, рынок и промышленную революцию. После чего неравенство надоедает, происходит новый переворот, большой террор образца 1793 и 1917 годов - так и идет, разве что в средствах умерщвления противников наблюдается некоторый прогресс в сторону их меньшей ритуальности и громоздкости, своего рода гуманизация, прости, Господи. Блажен тот, кому достается промежуток, зазор, переходный период. Вот перестройка и была такой паузой, страшно сжатой во времени.
Прокрути мне кто-нибудь ускоренной переметкой эти десять лет - честное слово, я бы рехнулся: от крайности до крайности - "он и ахнуть не успел, как на него медведь насел". Вместо маразма - торжествующий цинизм, вместо официоза - пошлость, вместо партийного пресса - диктат массового вкуса... Переползая из одного болота в другое, из издержек равенства в издержки свободы, всего десяток лет задержались мы на пограничной кочке, когда казалось, что у народа и личности могут быть общие идеалы. АН нет.
Толпа называется народом лишь в ходе перемен: потом она опять - стадо. Ужасные вещи я пишу, да? Но ничего не поделаешь: нет и не может быть компромисса между личностью и толпой (властью и единицей, народом и интеллигенцией). Нельзя управлять страной, руководствуясь идеалистическими либеральными ценностями. Иногда я думаю: почему основной коллизией перестройки стала коллизия русско-еврейская? Еще Розанов усматривал в ней зерно главных противоречий в мировой истории. Вечной завистью чужака завидую я всем, кто стоит на твердой почве абсолютной истины, - а без них куда же: разреженного воздуха свободы человек толпы не выдерживает.
Признаемся: евреи, вечно гонимые, вечно лишенные государственности, никак не вписываются в общинный, основательный русский менталитет, приверженный твердым ценностям. России государственность подавай - одиночкам государственность невыносима в любых ее проявлениях. У массы нет чувства ответственности: она вечно будет творить кумира, а потом валить на него, выискивая себе религиозные, мистические и иные внеличностные оправдания. Ни-ког-да интеллигент и толпа ни о чем не договорятся (интеллигент может быть русским, а толпа - еврейской, это неважно). В одну телегу впрячь неможно табун и трепетную лань. Историю вершат титаны, толпы, моногамные одноверпы, плоские люди, делатели вещей.
Мы - не делатели. Мы - думатели, сомневатели, мутители воды. Вы взяли нашу сторону, попытавшись защитить одиночек и растопить каменный лед всеобщей обязаловки, априорной вины каждого перед всеми. Но кратковременная наша победа оборачивается для народа катастрофой: подхватив наши лозунги, он тут же заменяет их более компактным "Долой", каковую программу немедленно осуществляет. И виноваты у него оказываемся мы. Нечего надеяться, что социальным путем можно хоть что-нибудь изменить в нашем положении: когда открываем первую в жизни книжку - обязаны знать, на что идем. Нам хорошо - всем плохо. Народу даже не надо особого благоденствия: он увидит, что нам плохо, - и сразу решит, что ему хорошо. Я выбираю свой крошечный клан и готов за это расплачиваться: очень может быть, что откат, ужесточение цензуры и могучая дубиноголовая государственность действительно необходимы. Но поддерживать их не мне. Честнее признать свою вредоносность, делать, что предназначено, и расплачиваться за это. Спасибо за то, что благодаря Вам я понял все эти закономерности. И отказался от последних иллюзий относительно согласия народа и личности, государства и интеллигента, плахи и головы.
Трудно, трудно, знаете. Думаю, в почву упираюсь, а на самом деле в воздухе вишу. Бывает, отчаяние накатит вот именно метафизическое. Жизнь становится несносна, как небо Атланту: не держу. То есть держу на чистом самолюбии. Вы начали процесс, отнявший у общества ряд гипнозов, без которых оно не живет. Не всякий может существовать с жизнью лицом к лицу: остальным нужен посредник. Или уж по крайней мере конкретный виновник. Эту нишу - нишу человека, с которого Все Началось, - заняли Вы. Это тяжкий крест, и не Вы его выбрали, но, думаю, знали на что шли.
В Карабахе я слышал одинаково бурную ругань в Ваш адрес на армянской и азербайджанской сторонах. Две деревни, разбуженные очередным ночным обстрелом, - одна карабахская, другая приграничная азербайджанская, наотрез отказывались искать собственную долю вины в происходящем, хотя в каждой деревне укрывали боевиков от стоявших в Карабахе союзных частей. Из двуязычной ругани, которую я там слушал две ночи подряд, только одно слово было мне знакомо и понятно: Горбачев.
Вы теперь за всех виноваты. У Юрия Буйды есть рассказ "Рита Шмидт Кто Угодно": о немецкой девочке, которая осталась в Кенигсберге после войны и попала на воспитание к двум сестрам-садисткам. И били ее, и насиловали, и унижали сколько возможно. Так вот, эта девочка говорит единственному любящему ее человеку, что должен быть Кто-то, на Кого все можно свалить. Кто угодно, берущий на себя бремя всей вины и открытый всем возмездиям. Этот Кто-то, по Буйде, и есть Бог в безбожной стране. Не Демиург, не карающий Творец, не Вседержитель, управляющий судьбами, - Конкретный Виновник, Ответчик За Всех.
Боже меня упаси от подобных параллелей, но что должен быть кто-то, добровольно принявший на себя крест Главного Виноватого, - в этом я убежден. Для миллионов темных и мрачных людей Вы - первопричина их бедствий. Чего еще надо? Кланяюсь Вам и за это.

Ваш Дмитрий БЫКОВ

https://ru-bykov.livejournal.com/4018786.html





=========================

Из программы "Один" на "Эхо Москвы"
29 августа 2019 года:

«Прочитал в журнале ваше «Открытое письмо Горбачеву»…» Это письмо 1995 года, ребята. Его сейчас перепечатали (не знаю, почему) на моем сайте. Нашли там большой архив документов 90-х годов. Это письмо, которое я написал к десятилетию Перестройки в апреле 1995 года. Я, в общем, считаю его полным, вполне адекватным выражением и нынешней моей позиции тоже. Глубокую благодарность прежде всего я чувствую к Горбачеву. Сейчас – особенно глубокую.

«Но ведь россияне не могут ему простить собственной глупости» Да нет, глупости, они, скорее, не могут ему простить того, что он дал шанс, а они так странно им воспользовались. Это к вопросу о рабстве: оказалось, что недостаточно так просто отменить рабство...

Рабство уродует не только хозяев, но оно вносит непоправимые изменения в психику рабов. И вот об этом, пожалуй, «Признания Ната Тернера» – самый радикальный роман Уильяма Стайрона; о том, что происходит с рабом, особенно с рабом восстающим.

Видите ли, в России всегда вот эта некрасовская тема:

Люди холопского звания,

Сущие псы иногда:

Чем тяжелей наказания,

Тем им милей господа.

Это тема ими всегда подносилась очень половинчато, потому что боялись назвать рабов рабами, боялись назвать холопов холопами. Все-таки рабство и цепь великая – это изображалось как вина хозяев. А как трагедия рабов, как их перерождение – считалось, что если поставить раба в условия свободы и гармонии, то тут он сам и освободиться. А вот что у него стокгольмский синдром начнется, что он обратно в рабство захочет, что оно для него чрезвычайно комфортно, – об этом один Чехов рискнул говорить довольно прямо. Помните, когда Фирс говорит: «Вот так же филин кричал перед бедой». – «Перед какой бедой?» – «Перед волей».

Рабство, которое въелось в кровь, которое стало комфортным, – эта тема гораздо менее упоминаема. Она существует, но она, мне кажется, по-настоящему не отрефлексирована, не исследована. Возьмем некрасовского «Последыша», мое любимое сочинение, одна из частей «Кому на Руси…». Там, где вынужден один из крестьян имитировать, разыграть рабство перед параличным помещиком. Ему нельзя сказать про волю – он немедленно помрет. Он приказал высечь одного из крестьян своих, высечь на конюшне. Ему говорят: «Мы тебе поставим выпивку, закуску, а ты кричи: мы будем изображать, что тебя бьем». Он изображал, кричал, пришел домой и помер. Почему? Потому что иногда имитация сечения оказывается страшнее сечения. Потому что рабство, когда оно уже сброшено, страшнее, возврат его страшен. Можно терпеть рабство, еще не повидав свободы. Но уже попробовав ее, возвращаться в это состояние невыносимо. Кстати говоря, поэтому многие россияне сегодня впадают в беспросветное отчаяние: потому что рабство, казалось, кончилось. В 1991 году казалось, что все, что nevermore. А оно оказалось глубже, оно оказалось в крови. Слава богу, что Америка, отменив рабство раз и навсегда, уже никогда к нему не возвращалась. Или возвращалась к другому рабству: к разным вариантам рабства духовного, но никогда – к рабству социальному.

В России возврат к крепостничеству, в том числе и напрямую к крепостничеству колхозному в 30-е годы, ко многим еще формам несвободы, – бывал многажды, отсюда такая безнадежность. После революции вернулась несвобода, после перестройки вернулась несвобода. Видимо, тут что-то гораздо более глубокой, одной отменой крепостного права эта проблема не решается; надо привлекать людей к решению собственной судьбы.

https://echo.msk.ru/programs/odin/2491057-echo/





=======================

Интервью М.С.Горбачева Дмитрию Быкову: "Есть простой и надежный вариант перемен сверху"
http://www.gorby.ru/presscenter/publication/show_28370/

=======================

13.05.2016 - Дмитрий Быков//КОЛБА ВРЕМЕНИ//Эпоха Горбачёва//Ностальгия

https://www.youtube.com/watch?v=cEm7T4UqzQo



===========

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

================



Как Михаил Горбачев освободил из горьковской ссылки Елену Боннэр для поездки в США.
Перестройка
ed_glezin
34 года назад - 29 августа 1985 года - на заседании Политбюро рассматривался вопрос о том отпускать или нет жену ссыльного академика-диссидента А.Д. Сахарова Е. Г. Боннэр в Америку для проведения операции на сердце. Елена Георгиевна сама была осуждена на ссылку в Горький и для разрешения ее выезда за границу требовалась санкция высшего ареопага страны. Ястребы в Политбюро называли Боннэр "зверюгой в юбке" и "ставленницей империализма", но Михаил Горбачев в итоге настоял на том, чтобы отпустить Елену Георгиевну.

Фрагмент моей статьи 1996 года "Освобождение" ( о вызволении Андрея Дмитриевича Сахарова из горькоской ссылки):

Выселение

Академик Сахарова был сослан в закрытый город Горький в начале 1980 года, после своих громогласных протестов против начавшейся афганской авантюры. В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР он был выслан из Москвы "в целях предупреждения враждебной деятельности" (1). По тому же указу в Горьком Сахарову устанавливался "режим проживания, исключающий его связи с иностранными и антиобщественными элементами" (2).

Казалось бы, тоталитарному режиму удалось заставить молчать опасного возмутителя спокойствия. Но Андрей Дмитриевич установил связь с правозащитниками и со всем миром через свою жену - Елену Георгиевну Боннэр. Она как ближайшая родственница имела право свободного доступа к ссыльному академику. Но многочисленные нервные перегрузки, во время ее переездов по маршруту "Москва - Горький", все чаще и чаще давали о себе знать.

25 апреля 1983 года Елена Георгиевна "на ногах" переносит инфаркт. Несмотря на это, она в начале мая отвозит в Москву последние главы "Воспоминаний" Сахарова и его статью "Опасность термоядерной войны", для их дальнейшей переправки в США.

Врачи московской академической больницы подтверждают факт произошедшего инфаркта и настаивают на госпитализации в больницу АН СССР. Но это означало бы полную изоляцию Сахарова от внешнего мира. И Боннэр ставит условием своего лечения совместную госпитализацию с Сахаровым. Группа врачей из Академии наук приезжает в Горький и делают заключение о необходимости госпитализации Сахарова. Однако его переезд в Москву означал бы приостановку ссылки, и в совместной госпитализации было отказано.

Тем временем болезнь Елены Георгиевны продолжала прогрессировать. Ее и без того тяжелое положение осложнялось еще и тем, что болезнь сердца не позволяла ей принимать лекарства, необходимые для лечения ее больных глаз.

Была необходима операция на сердце. Качественную же операцию такого рода ("шунтирование") в то время можно было сделать только в США, т.к. именно у американских кардиохирургов был наибольший опыт по проведению таких операций. Кроме того, операция в Союзе неизбежно осуществлялась бы под контролем всемогущего КГБ, неравнодушное отношение которого к Боннэр было слишком хорошо известно.

В новую фазу входит изнурительная борьба за выезд Елены Георгиевны за границу, которая началась в 1982 году требованиями ее поездки в Италию для операции на глазах. Борьба за элементарное право любого человека на оказание ему эффективной медицинской помощи.

Разрешение Елене Георгиевне на выезд в США, полученное в 1985 году, предопределило возвращение Сахарова из ссылки. Вопрос о ее поездке неотделим от процесса освобождения Андрея Дмитриевича. Поэтому следует рассказать о его разрешении подробней.

Блокада

Несмотря на тяжелое состояние своего здоровья Боннэр продолжает поездки из Горького в Москву. Они были той единственной ниточкой, которая связывала горьковского узника с внешним миром. Хотя, справедливости ради, надо сказать, что возможностью посещения академика Сахарова обладали сотрудники АН и Физического института академии наук (ФИАН) - где Андрей Дмитриевич работал до своей ссылки. Через них он передавал свои научные труды и те 6 статей, которые были опубликованы в советских научных журналах за годы ссылки, Но ученые не были частыми гостями у своего опального коллеги. Всего, с 1980 по 1986 гг. они посетили Горький 23 раза. Визиты эти носили крайне редкий и нерегулярный характер, и лишь в исключительных случаях Сахарову удавалось уговорить кого-нибудь перевести "на большую землю" ненаучный материал.

Но вот 2 мая 1984 года Елену Георгиевну задерживают в Горьковском аэропорту с "антисоветскими" письмами Сахарова. Провожая ее Андрей Дмитриевич из окна аэропорта увидел как ее задерживают и увозят в машине, В тот же день он начинает голодовку, требуя разрешения на выезд для жены. 7 мая академик Сахаров был насильственно госпитализирован в Горьковскую областную больницу, где на протяжении четырех месяцев подвергался принудительному кормлению. Главврач этой больницы О.А. Обухов прямо заявил Сахарову: "Умереть мы вам не дадим, но инвалидом сделаем". (3)

Многим из единомышленников Андрея Дмитриевича была непонятна необходимость такой крайней меры, как голодовка, со столь немасштабным требованием. Дети Сахарова от первого брака Дмитрий, Татьяна и Любовь даже направляют гневную телеграмму Елене Георгиевне, в которой требуют ее "спасти нашего отца от безумной затеи, которая может привести его к смерти" (4). Но Андрей Дмитриевич продолжает ценой своего здоровья добиваться права на жизнь и здоровье для самого близкого и дорогого для него, человека, без которого он не мыслил своей жизни. Во время этой голодовки он напишет: "Гибель моей жены (неизбежная, если ей не разрешат поездку) будет и моей гибелью" (5).

10 августа Горьковский суд приговаривает Боннэр к пяти годам ссылки по статье 190-1 УК РСФСР. Местом ссылки определяется та же (насквозь прослушиваемая и просматриваемая) квартира в Горьком, в которой жил Сахаров. Начинается период изоляции Сахарова и Боннэр от всего общества и друг от друга.

Елена Боннэр: Произошла полная, полнейшая изоляция нас от внешнего мира. После того, как меня осудили к ссылке в Горький, любая связь Андрея Дмитриевича с внешним миром была перерезана, то есть практически (как он сам писал о себе) из него сделали живого мертвеца.

Не выдержав четырехмесячных душевных и физических страданий, Сахаров 8 сентября прекращает голодовку и его выписывают из больницы. 15 октября он отправляет письмо президенту АН А.П. Александрову, в котором впервые заявляет о готовности "прекратить свои общественные выступления, сосредоточившись на науке и семейной жизни" (5), если Елене Георгиевне разрешат поездку за рубеж.

Позднее Сахаров напишет: Я считал необходимым сделать это (...) заявление, за которое многие меня упрекали по следующим причинам:

1. Оно полностью соответствовало моему желанию не выступать больше по (относительно второстепенным) общественным вопросам, сосредоточившись на науке и личной жизни. Я считал, что имею право на такое самоограничение после многих лет интенсивных открытых общественных выступлений.

2. В условиях ссылки и изоляции возможности открытых выступлений у меня вообще были крайне ограничены, так что мое заявление в какой-то мере было бессодержательным.

3. Я считал своим долгом сделать все возможное для осуществления поездки Люси (Елены Георгиевны - авт.) (7).

"Если же - продолжает Андрей Дмитриевич в своем письме Александрову, - ваши ходатайства и другие усилия не приведут к решению проблемы до 1 марта 1985 года, я прошу рассматривать это письмо как заявление о выходе из Академии наук СССР" (8).

Но, несмотря на то, что Виталий Гинзбург в ноябре того же года лично передал Александрову это письмо и тот, в свою очередь, обещал передать его "на соответствующий уровень", какой-либо реакции на него не последовало, Тогда 12 января 1985 года Сахаров направляет на имя Александрова второе письмо, в котором он отодвигает дату своего выхода из Академии на 10 мая, "в связи с болезнью Черненко" (9). Но и это письмо-предупреждение осталось без ответа.

В марте того же года Елена Боннэр (в связи с приближавшимся 40-летием победы в Великой Отечественной войне); как инвалид войны подает в ПВС СССР прошение о помиловании, с просьбой разрешить ей поездку за границу и приостановить действие вынесенного ей приговора. "В этом прошении она подчеркнула, что ее поездка не имеет никаких других целей, кроме встречи с близкими (мать, дети и внуки Е.Г. жили в США - авт.) и, в меру возможности - лечения" (10), Но время шло, а никаких отзывов на прошение не было.

Видя бесперспективность своих (и своей жены) просьб и угроз Сахаров, с 16 апреля, вновь объявляет голодовку и снова подвергается мучительной процедуре принудительного кормления в той же больнице им. Семашко.

21 мая Андрей Дмитриевич отправляет письмо председателю КГБ Чебрикову, в котором просит его способствовать разрешению поездки его жены. Но приехавший 31 мая в Горький эмиссар КГБ - Соколов, по воспоминаниям Сахарова, разговаривал с ним "очень жестко, по-видимому, его цель была заставить меня прекратить голодовку, создав впечатление ее полной безнадежности" (11). Елена Боннэр из своей беседы с Соколовым заключила, что "Горбачев дал указания КГБ разобраться с нашим делом. Но ГБ вело свою политику. Так что у них шла своя борьба, в которой было неясно, кто сильней - Горбачев или КГБ". (12)

И тогда Андрей Дмитриевич решает действовать через голову руководителя КГБ и 29 июля пишет письмо Горбачеву, которое начинает заявлением: "считаю примененные ко мне меры несправедливыми и беззаконными" (13). В этом письме он снова просит предоставить возможность Елене Георгиевне лечиться за границей и говорит, что уже обращался с подобной просьбой к Андропову, Черненко, Тихонову, Александрову, Чебрикову, Басову (члену ПВС СССР) и все безрезультатно.

Он повторяет также, что хочет "полностью прекратить открытые общественные выступления (конечно, за исключением совершенно исключительных ситуаций), сосредоточившись на научной работе". (14)

Уже 10 августа Михаил Сергеевич прочитывает это письмо и накладывает на него свою резолюцию: "Т.т. Чебрикову, Шеварднадзе. Прошу еще раз (с учетом нынешней обстановки) все внимательно обдумать и высказать свои соображения". (15) К 28 августа Чебриков и Шеварднадзе подготовили записку, в которой, в частности, говорилось: "КГБ и МИД полагали бы возможным разрешить Боннэр выезд в Италию (в Италии, в 70-е годы Е.Г. сделали две «глазные» операции - авт.) сроком до трех месяцев, На это время, в порядке исключения, можно было бы разрешить ей покинуть место ссылки на основании ст.82 ИТК РСФСР". (16)

29 августа, на заседании Политбюро Горбачев поднимает вопрос о разрешении поездки Елены Боннзр. Но, хотя сам Генеральный секретарь недвусмысленно намекал на то, что надо разрешить, "выезд Боннэр за границу", возникла дискуссия, в результате которой мнения выступавших разделились поровну. Пятеро были за разрешение поездки (Горбачев, Шеварднадзе, Рыжков, Алиев, Соколов (министр обороны) и пятеро - против (Чебриков, Зимянин, Демичев, Капитонов, Кузнецов). Секретарь ЦК по пропаганде И.В. Зимянин даже назвал Елену Георгиевну "зверюгой в юбке" и "ставленницей империализма". (17) А так как все постановления на ПБ принимались единогласно, Горбачеву пришлось отложить окончательное решение вопроса.

Но уже 5 сентября к Сахарову снова приезжает Соколов, который на сей раз, по словам Андрея Дмитриевича «был очень любезен, почти мягок (...) Соколов сообщил, что с моим письмом ознакомился Горбачев и дал поручение группе лиц подготовить ответ. Соколов просил меня написать заявление по вопросу о моей секретности и передать жене просьбу написать заявление, согласно которому она обязуется не встречаться за рубежом с представителями масс-медиа и не принимать участия в пресс-конференциях. Меня отпустили на 3 часа к Люсе и мы выполнили эти просьбы". (18)

И вот 24 октября Елене Боннэр приходит официальное уведомление из ОВИРа: поездка в США разрешена! И, после того, как Сахарова отпускают из больницы, Елена Георгиевна (25 ноября) уезжает в Москву. "Итак трехлетняя наша борьба за Люсину поездку завершилась победой" (19) - напишет в своих воспоминаниях Андрей Дмитриевич.

Вот что, по мнению самой Боннэр повлияло на принятие решения о ее выезде за границу:

- Я думаю, что голодовки Андрея Дмитриевича и мощнейшая поддержка на Западе, которая слагалась из поддержки коллег, в первую очередь, ряда политических деятелей и активной деятельности моих детей. Как говорил Андрей Дмитриевич: "Твои дети вырвали нас из черной дыры". Я думаю, что тут еще имела значение голодовка моего сына (Алексея Семенова. Голодовка продолжалась с 29.8 по 12.9.85 г. - авт.). Он голодал в Вашингтоне на улице, прямо напротив советского посольства (на площади Андрея Сахарова - авт.). И его голодовка была стимулом к тому, что Конгресс США единогласно принял резолюцию в поддержку Сахарова. Это уже были не просто протесты отдельных ученых или даже отдельных научных сообществ, а гораздо значительнее.

Кроме того, Миттеран очень активную роль играл. Тэтчер тоже активна была. Рейган ввел как государственный праздник день рождения Сахарова. ("День Сахарова" - авт.) В общем, у меня такое впечатление, что вынудили наше правительство сделать это.

Прорыв

2 декабря 1985 г. Елена Георгиевна вылетает на самолете в Италию, а 8-го - из Италии в США. 13 января 1986 года Боннэр проводят операцию шунтирования. В ее поврежденное сердце вставляют 6 шунтов. Операция прошла успешно и уже через неделю Елену Боннэр выписывают из больницы, а еще через две - она начинает свою поездку по Америке.

За время своего турне она выступила в Конгрессе США, Национальной Академии США, почти во всех главных университетах страны. Во всех своих выступлениях Елена Георгиевна говорила о необходимости сосредоточения усилий Запада на требовании прекращения депортации Сахарова, а не на борьбе за его выезд в США для воссоединения с семьей. За время своего пребывания в Америке Елена Боннэр написала книгу "Постфактум" о горьковской ссылке Сахарова. Потом она прилетает в Европу. Встречается с Франсуа Миттераном, Жаком Шираком и Маргарет Тэтчер.

Однако такое поведение Боннэр не слишком соответствовало ее заверениям до отъезда о сугубо личных целях поездки (только для лечения и встречи с семьей). Вот как позднее она это объясняла:

Елена Боннэр: Я с ними (государственными деятелями - авт.) не встречалась, это они со мной встречались. Я не встречалась с Рейганом и я объясню, почему. Существует некий протокол: человек, который встречается с президентом США, Формально должен об этом просить. Я не просила. А то, что ко мне приезжали высокие чины, что же я должна перед ними дверь закрывать? Это было бы невежливо. Меня пригласила Тэтчер на чай. Я была с сыном и дочерью у нее на чае. Так что я должна сказать Маргарет Тэтчер? Простите, идите куда подальше?! Я считаю, что это было невозможно.

А университеты не были оговорены. Я выступала в десятках университетов США. Я встречалась с сотнями коллег Сахарова. И я думаю, что решение об освобождении Сахарова из ссылки взаимосвязано с этим моим вояжем по Америке. А то, что на эти собрания в Беркли или там в Коламбии приходили корреспонденты, так у них свободный вход, меня это не касается. Формально я не делала пресс - конференций.

А, кроме того, я всегда считала, что с КГБ совсем не обязательно быть честной. КГБ в прямую, на голубом глазу обманывало весь белый свет. Будь ли это провокация вроде взрыва в московском метро (имеется в виду теракт 8 января 1977 года, организацию которого приписали "армянским националистам" - авт.), будь ли это совсем мелкие какие-нибудь пакости. Ведь и часть наших писем они подделывали. Когда у Андрея Дмитриевича вот эта голодовка была, они подделали мои письма и телеграммы таким образом, что здесь в Москве все друзья были уверены, что ничего этого нет. Это большая, серьезная организация, она много что умеет.

Эдуард Глезин: Но ведь ваше безоглядное поведение могло негативно сказаться на сроках решения вопроса о возвращении Сахарова.

Елена Боннэр: Гласность никогда не может негативно повлиять. Это вот то самое, в чем наша интеллектуальная элита ошибалась в течение десятков лет. После смерти Сталина никакой гласный шаг никому не повредил.

4 июня 1986 года Елена Георгиевна вернулась в Горький.

Эта поездка продемонстрировала всему миру не только бесстрашие и решимость жены Сахарова, но и стремление нового руководства СССР изменить ситуацию вокруг Сахарова и Боннэр.

Читать полностью:

Часть 1: https://ed-glezin.livejournal.com/31297.html

Часть 2: https://ed-glezin.livejournal.com/31127.html

=======================

Рабочая запись заседания Политбюро от 29 августа 1985 года: https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=2124

==============

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

========================================








Как Ленинград переименовали в Петербург.
Перестройка
ed_glezin
6 сентября 1991 года был издан указ президиума Веховного совета РСФСР «О возвращении городу Ленинграду его исторического названия Санкт-Петербург». Этому предшествовал опрос жителей города, который по сути был референдумом.
В июне 1991 года при общей явке 64% за переименование выступило 54% голосовавших (против — 42 %).


Экс-депутат Ленинградского городского совета и РСФСР Юрий Нестеров рассказал изданию «Бумага», почему в городе боролись за переименование вопреки мнению Анатолия Собчака, кто выступал против смены названия и почему Ленинград мог и не стать Петербургом.

Кто решил переименовать город и почему

Большинство депутатов Ленсовета были настроены антикоммунистически. Они считали, что неправильно присваивать городу имя человека, который руководил переворотом, приведшим в итоге к сталинским годам. И они считали, что политика вообще не должна вмешиваться в топонимику. Если власть начнет переименовывать города и улицы под себя, чтобы запомнили их великих, то начнется безобразие. Поэтому тогда речь зашла о возвращении исторического имени, а не о присвоении нового.

Затрудняюсь сказать, кто первым озвучил эту идею в Ленсовете. Было очень много активных людей, поднимавших эту тему чуть ли не с самого избрания созыва Ленсовета, всех фамилий не вспомню.

В повестку дня в Ленсовете это вошло в 1991 году, тогда мы стали обсуждать вопрос предметно. В то время Съезд народных депутатов проголосовал за введение поста президента России и назначил дату выборов на 12 июня. А в марте 1991 года в Ленсовете сообразили, что было бы очень правильно совместить голосование за президента и опрос по переименованию. Тогда же, в марте, Ленсовет принял решение назначить первые в истории города выборы мэра на тот же день — 12 июня. Рассуждали, что бог троицу любит.

5 мая 1991, Верховный совет СССР обратился к ленинградцам с просьбой сохранить городу имя Ленина.

Могу сказать, что Анатолий Собчак сначала не поддержал идею. Он не стал возражать идеологически, просто говорил о том, что это несвоевременно и будет стоить городу больших денег. Эти аргументы мы считали необоснованными, так как пришли к выводу, что вся практическая часть, вроде смены табличек или бланков, будет произведена по мере износа: закончатся бланки с «Ленинградом», закажем с «Петербургом».

Потом Анатолий Александрович никак не участвовал в обсуждении — ни в прессе, ни на телевидении. Но вот его жена Людмила Нарусова была за. И уже за день или два до голосования Собчак высказался в поддержку переименования. Ельцин свою позицию не выражал: на тот же день стояли выборы президента, так что ему было не до того. Это была внутригородская история.

Кто был против переименования и был ли опрос честным.

В городе эта идея, конечно, не была принята однозначно. Да и результат опроса (от референдума опрос ничем не отличался, но, насколько помню, у региональных властей не было полномочий проводить референдум) об этом говорит: «за» проголосовали 54 %. Следовательно, кого-то мы обидели. Возможно, тех людей, для которых название «Ленинград» крепко связано с памятью, в том числе с блокадой. Но ведь мы по-прежнему называем это блокадой Ленинграда — никто никогда не напишет, что это была блокада Петербурга.

Разумеется, против были коммунисты. Они и после переименования проводили какие-то митинги. Но в итоге все смирились.

Разрыв в голосовании был небольшой (54 % против 42 % — прим. «Бумаги»), потому что тогда никто не подтасовывал. Это было замечательное время, когда никому в голову не приходило что-то подделывать.

Тогда еще не завелась привычка жульничать. Она появилась уже позже, приблизительно в 1996 году, когда Ельцин шел на второй срок. По крайней мере, так было в Петербурге. Ну и организовано всё было нормально.

Почему город переименовали только через три месяца после опроса горожан.

Решение о переименовании города могла принять только федеральная власть, а конкретно — Съезд народных депутатов России. Вопрос было необходимо вынести на заседание Президиума Верховного совета, затем на заседание съезда, и проголосовать должны были две трети от 1200 человек. К тому же в августе был путч. В итоге вопрос рассмотрели только в сентябре.

Я принял скромное участие в том, чтобы решение о переименовании было принято. Чтобы вопрос был внесен в повестку, кто-то должен был написать предложение о внесении. Выяснилось, что никто из ленинградских депутатов не удосужился это сделать. Пришлось взяться мне. Чисто формальная вещь: внес документ в канцелярию — и дальше машина поехала.

Для меня это было принципиально. Состоялся опрос, большинство граждан сказали, что надо переименовывать. Почему федеральные власти должны это проигнорировать?

Но если бы я не внес, внесли бы через неделю мои коллеги. Это было неизбежно, просто так случилось, что я приложил руку. Даже считаю, что приложил не руку, а палец.
Как в последний момент Петербург чуть не остался Ленинградом

Критическая ситуация возникла позже, когда вопрос добрался до Съезда народных депутатов. Если у нас в Ленсовете демократов было большинство, то там — меньше трети. Остальные приехали со всей страны: всякие директора, секретари райкомов партии. Им такая идея была поперек шерсти. А нам требовалось две трети голосов, ведь речь шла об изменениях в Конституцию.

За переименование тогда проголосовала почти вся большая делегация из Ленинграда — может, за исключением одного-двух человек. Но мы всё равно не смогли получить две трети с первой попытки. Было предложено проголосовать повторно — опять не набрали.

Тогда вся ленинградская делегация встала и демонстративно вышла из зала. Заявили, что, пока съезд не удовлетворит позицию петербуржцев, мы не вернемся в зал заседания. А в повестке заседания оставались и другие спорные вопросы, где требовались наши голоса. Руслан Хасбулатов (на тот момент первый заместитель председателя Верховного совета РСФСР — прим. «Бумаги») это понял, объявил перерыв, собрал глав региональных групп и сказал им, что так не пойдет: мы сейчас будем голосовать в третий раз — объясните своим людям, что надо поддержать переименование. После этого нас пригласили в зал, состоялось третье голосование, в котором «за» выступило уже нужное количество депутатов.

Источник: https://paperpaper.ru/kak-27-let-nazad-leningrad-pereimenoval/

==========

Указ Президиума Верховного Совета РСФСР от 6.09.1991 № 1643-1

О возвращении городу Ленинграду его исторического названия Санкт-Петербург.


Президиум Верховного Совета РСФСР постановляет:

Вернуть городу Ленинграду его историческое название — город Санкт-Петербург.

Первый заместитель Председателя
Верховного Совета РСФСР
Р. И. ХАСБУЛАТОВ


https://ru.m.wikisource.org/wiki/Указ_Президиума_Верховного_Совета_РСФСР_от_6.09.1991_№_1643-1

Видеосюжеты по теме:

https://youtu.be/3D5JtLk3fRk

https://youtu.be/kBcg0HXhdNI

https://youtu.be/ZHiHp6sR_ok



===========

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

================