August 25th, 2019

Перестройка

Андрей Архангельский: "Контролер у входа в зал."

Андрей Архангельский: Невозможно представить сегодня российский фильм о том, как общество способно что-то сделать само

Эпоха 80-х на экране является уникальной фигурой умолчания: и фильм «Ледокол» Николая Хомерики (2016), и сериал «Березка» (2018), посвященные тому времени, умудряются ни словом не обмолвиться ни о Горбачеве, ни о перестройке. Это табу, за редкими исключениями.

О 80-х принято говорить максимально абстрактно, на языке стихии: все было нормально, но потом подул ветер, пошел ливень — и все как-то в одночасье рухнуло, расстроилось.

Главная тайна постсоветского кино и сериалов — ни в коем случае нельзя говорить о том, что перестройка ключевым образом изменила страну и мир. Поэтому эпоха Горбачева на экране как бы «не существует», она в лучшем случае сливается в нечто неразличимо-единое с 90-ми, мутное и серое. Поэтому таким шоком было появление Горбачева в американском сериале «Чернобыль» (HBO); судя по трейлеру, теперь образ Горбачева появится и в отечественном одноименном сериале, но, вероятно, только из необходимости «дать ответ» американцам.

========

Искусство — зеркало власти, так было в СССР, так и в постсоветской России; чем сильнее контроль над творчеством, тем ярче проступают черты кураторов. Попытки контролировать театр или, например, поп-музыку (гонения на рэп-исполнителей в 2018 году) время от времени у нас случаются, но это, конечно, невозможно сравнить с контролем над кино и телевидением за последние 20 лет.

Можно, конечно, для простоты назвать российское кино и сериалы «новым соцреализмом» (в основе которого, как известно, лежит отсутствие конфликтности, борьба хорошего с лучшим, нескончаемое пережевывание одних и тех же тем — при игнорировании действительно важных событий и героев). Но сравнения с советским набили оскомину и требуют как минимум уточнения: с какой именно эпохой сравнивать? Даже при тотальном идеологическом контроле в годы оттепели или застоя кино было «разное», что признают сегодня критики; как только исчезла угроза прямого физического уничтожения, в СССР всегда находились творцы, которые стремились представить собственную программу, даже сквозь сито контроля умудряясь сказать что-то другое, свое. А вот про «сталинское кино» невозможно сказать, что оно было «разным». Оно могло различаться по стилистике, по степени талантливости создателя; но нельзя представить, что оно могло быть разным по смыслам, по набору идей. Невозможно сказать, что сталинское кино было о чем-то «своем». Оно все было об одном; независимо от жанра оно в итоге было тотальным панегириком советской власти.

Именно сталинское кино служит рамкой для понимания кино эпохи Путина; как и 80 лет назад, современное отечественное кино тотально, гомологично, герметично. Оно в итоге всегда об одном (даже если тема максимально далека от политики). Кроме того, российское кино никогда не пересекает «двойных сплошных». Осуществляется ли негласное давление сверху или имеет место массовая самоцензура в художественной среде? Скорее второе. Тут можно говорить о своеобразном «чутье» продюсеров и режиссеров (раньше бы сказали — «пролетарское чутье»). Подкрепляет это чутье система государственного финансирования кино (иногда до 40% общих затрат на фильм), которая страхует продюсеров от идеологических ошибок. То, что никакая идеология нигде официально не формулируется, заставляет их быть особенно бдительными.

Формально и сейчас выходит в прокат какой-нибудь десяток в год скандальных или авторских кинофильмов. Иногда власть даже поощряет некоторую скандализацию — как с «молодежным» или «остросоциальным» кино, в котором допускается бОльшая степень критичности. Но даже самое отвязное кино соблюдает негласные коды лояльности. Например, в «Кислоте» Александра Горчилина (2018) есть и сцены коллективного соития, и употребления веселящих препаратов, но автозак забирает молодых людей из ночного клуба, а не с какой-нибудь площади, как можно было бы предположить. Про «площадь» нельзя никому; ни один российский фильм не рискнет показать в кадре политические протесты. Это и есть «двойная сплошная», и все игроки на рынке правила игры строго соблюдают. Те, кто не соблюдает, всегда на виду: свой фильм «Праздник» (2018) режиссер Алексей Красовский даже не пытался выпустить в прокат по причине его заведомой «непроходимости», а сразу выложил на YouTube.

Про «площадь» нельзя никому; ни один российский фильм не рискнет показать в кадре политические протесты
Коды лояльности в современном российском кино — это как транспондер в самолете, который заранее подает сигнал «я свой». Причем эти сигналы об идеологической лояльности, судя по всему, приходится делать все более прямолинейными. Заметим, что и сама нынешняя власть также управляет не с помощью идей, а с помощью сигналов: и в этом смысле кино и власть также гомогенны. С кодами лояльности, как ни странно, связана одна из главных проблем в российском кино и сериалах — их нелогичность, неконцептуальность и попросту бессмысленность. Почему так все многословно, почему не просто «рояли в кустах», а целые консерватории роялей? Почему сюжеты кажутся примитивными, надуманными, взятыми с потолка, вставными челюстями?.. Почему поступки героев лишены мотивации?.. Наконец, почему герои разговаривают как роботы, на бюрократическом волапюке?..

А все именно потому. Из-за необходимости демонстрировать в любом фильме лояльность действующей власти в той или иной форме. Иные герои и сцены могут показаться зрителю нелепыми и неубедительными, но продюсеру они нужны для своеобразного отчета, сигнала государству — «я свой». Иногда заметно, как фильм словно бы «спохватывается» на середине — и дальнейший сценарий перекраивается, вопреки всему предыдущему. Классический пример — «Метро» (2013), первый российский фильм-катастрофа. После аварии группа людей пытается спастись самостоятельно, они почти уже выбрались на поверхность, но вдруг чья-то рука (сценариста? режиссера? продюсера?) мигом обнуляет все предыдущие усилия, буквально обрушивая людей обратно в лужу. Зачем?.. В российском кино до недавнего времени соблюдалось важное негласное правило, тот самый код лояльности: герои ни в коем случае не могут спастись сами — только с помощью государства (в лице каких-нибудь спасателей). В итоге кино и телевидение выражают сегодня не собственные идеи и смыслы, а являются символическим выражением идей самой власти. И даже больше — выражением ее коллективного бессознательного. Кремль не формулирует каких-то идей впрямую, но их можно распознать, если внимательно присмотреться к машине кино, выражаясь языком Делеза. Чтобы эти коды научиться замечать, нужно, конечно, смотреть российское кино и сериалы — причем чем это кино хуже, тем коды заметнее.

Тот самый код лояльности: герои ни в коем случае не могут спастись сами — только с помощью государства
Что же это за коды? Попробуем их обобщить, каталогизировать, привести в систему. Что обязательно и чего ни в коем случае нельзя в российском кино?..

1. Пожалуй, главный код — внушение зрителю мысли о том, что власть в России есть абсолютная, неизменная, неотменимая, неподвластная человеку сущность. В известном смысле — даже иррациональная. Верховная власть (цари, генсеки) в российском кино является ядром, вокруг которого строится любой сюжет. Главным образом это касается, конечно, советской власти, и в первую очередь сталинской эпохи. От режиссера сегодня требуется умение рассказывать о «перегибах», о репрессиях так, чтобы у зрителя в итоге возникало восхищение «величием эпохи». Это и есть особый дар современного режиссера: умение превращать даже антисталинское произведение в патриотическое. Даже сериалы «Дети Арбата» или «В круге первом» умудряются внушать именно чувство уважения «к ужасной, но великой эпохе». Недавно закончились съемки фильма «Один день Ивана Денисовича». По словам режиссера Глеба Панфилова, там будет не только про лагерную жизнь героя, но и о том, как он воевал и попал в плен. Эта «дописанная история солдата Ивана Шухова», как нетрудно догадаться, призвана оттенить, «размыть» в кадре ужас ГУЛАГа. О жестокости режима сегодня в историческом кино можно говорить — о пытках, палачах, о страданиях; власть может вызывать ужас, страх, даже отвращение, — но никогда нельзя над нею смеяться. Это самый страшный грех. Именно поэтому в российский прокат не вышел невинный, в общем-то, фильм «Смерть Сталина» Армандо Ианнуччи.


2. В роли онтологического зла в фильмах теперь выступает обобщенный «Запад», который «всегда» хотел погубить Россию (в исторических сериалах внушается мысль, что противостояние «Россия — Запад» есть нечто фундаментально данное, в силу самой природы вещей). Единственное историческое время, когда Россия «дала слабину», — это 90-е, и проклинать их по поводу и без также является в своем роде ритуалом российского кино. Все беды оттуда, все худшее случилось тогда. Эпоха 80-х на экране, наоборот, является уникальной фигурой умолчания: и фильм «Ледокол» Николая Хомерики (2016), и сериал «Березка» (2018), посвященные тому времени, умудряются ни словом не обмолвиться ни о Горбачеве, ни о перестройке. Это табу, за редкими исключениями. О 80=х принято говорить максимально абстрактно, на языке стихии: все было нормально, но потом подул ветер, пошел ливень — и все как-то в одночасье рухнуло, расстроилось. Главная тайна постсоветского кино и сериалов — ни в коем случае нельзя говорить о том, что перестройка ключевым образом изменила страну и мир. Поэтому эпоха Горбачева на экране как бы «не существует», она в лучшем случае сливается в нечто неразличимо-единое с 90-ми, мутное и серое. Поэтому таким шоком было появление Горбачева в американском сериале «Чернобыль» (HBO); судя по трейлеру, теперь образ Горбачева появится и в отечественном одноименном сериале, но, вероятно, только из необходимости «дать ответ» американцам.

3. Сама идея частной собственности также является табу в российском кино и сериалах. В итоге за 20 лет кино умудрилось сохранить втайне от большинства зрителей, что в России наступил капитализм. Российский фильм вообще, как правило, антисовременен и антиуниверсален, по набору идей крайне архаичен. Главное зло аккумулировано чаще всего в фигуре олигарха, банкира, бизнесмена, обладающего сразу всеми отрицательными чертами — он жаден, завистлив и глуп. Богатый человек на экране вообще лишен человеческих черт, окарикатурен до уровня журнала «Крокодил»; в лучшем случае похож на фарцовщика из советского сериала «Следствие ведут знатоки». Обычно где-то рядом в роли сознательных или невольных помощников зла обретается богема. Отрицательного персонажа легко определить заранее в любом сериале или фильме — в зависимости от того, к какой социальной группе он относится. Хипстер, интеллигент, представитель творческой среды, как правило, бездельник, мот или безвольный человек. В молодежном кино в последнее время внушается мысль о коллективной вине родителей нынешних двадцатилетних: те, чья молодость пришлась на эпоху 90-х, недодали детям тепла, внимания, сделали заложниками своих фобий и бизнес-планов. Наконец, достается и представителям бывших «братских республик»: особенно наше кино любит в качестве злодеев использовать образ условного «эстонца»: он обыкновенно или шпион, или вредитель.

4. О какой бы эпохе ни шла речь — представители силовых структур или спецслужб играют в кино главную, ключевую роль. Большинство фильмов и сериалов в принципе посвящено их работе; среди них встречаются, конечно, и плохие, и противоречивые натуры, но в любом случае без них планета не вертится, все зависит от них. Любое важное историческое явление трактуется как результат борьбы спецслужб, в которой все остальные являются лишь невольными винтиками. Без обязательного комплимента спецслужбам, кажется, уже вообще не обходится сегодня ни одно кино. Это касается и самого патриотического, и самого невинного, комедийного фильма.

Любое важное историческое явление трактуется как результат борьбы спецслужб, в которой все остальные являются лишь невольными винтиками
5. В то же время невозможно представить сегодня российский фильм о том, как общество способно что-то сделать само. В новейшем кино еще и настойчиво внушается мысль о принципиальном бессилии общества: «сами вы ничего не можете, вы только все испортите». Пример — социальный триллер «Отрыв» (2018) — о том, как застрявшие в вагончике фуникулера туристы вместо того, чтобы сообща спасаться, передрались между собой и почти все погибли. Когда-то в кино внушалась мысль, что спасти всех может только государство; теперь внушается мысль о том, что вообще «все бессмысленно», никому вы не нужны, вам никто не поможет.


6. Российский сериал или фильм, даже опираясь на реальное событие или героя, патологически боится рассказать сколько-нибудь правдивую историю. Правда, по словам продюсеров, кажется им «скучной» с художественной точки зрения — но на самом деле, конечно, попросту идеологически опасной. Четыре громких сериала на Первом канале («Мосгаз», «Палач», «Паук» и «Шакал», 2012–2016) созданы по мотивам громких преступлений советского времени: первый серийный убийца, ограбление Госбанка Армянской ССР, история «Тоньки-пулеметчицы»… Однако все сериалы вместо реальной истории предлагают вольную фантазию — не просто по мотивам, а как бы «поверх реальности». Наполненную выдуманными, но идеологически удобными штампами; при этом еще и более кровавую, чем в реальности (бессмысленно кровавую; убийство является в российском сериале банальным двигателем сюжета). Точно такой же эффект возникает после сериала «Кровавая барыня» (телеканал «Россия», 2017) — по мотивам истории помещицы Салтычихи. В итоге исторические сериалы невольно эстетизируют насилие, превращая трагедию в кровавую буффонаду и макабр.

7. Патриотические фильмы сегодня также неконтролируемо принимают форму эстетического восхищения насилием и смертью как таковой. Это в известном смысле новый этап российского кино. Единственная мысль, которую внушает сегодня патриотика: лучшее, что ты можешь сделать для государства — отдать за него жизнь. Для мирного времени эта идея выглядит, мягко говоря, пугающе. Насилие в кино уже вырывается из-под контроля, становится самодостаточным и смыслообразующим. В этом проявляется, вероятно, самая странная тенденция в российском кино последнего времени — влечение к смерти, по Фрейду, что приводит к общему обессмысливанию, даже вопреки идеологическим установкам.

8. «Любовная история» в российском кино сегодня выполняет массу функций. Она отвечает за душевность (привлекая, как считается, женскую аудиторию); увеличивает хронометраж (за счет нелепых любовей повествование раздувается до нужных телевидению 8–16 серий). Любовь должна очеловечивать самые ужасные периоды истории, а также компенсировать любые режиссерские и сценарные неувязки. В сущности, любовь на российском экране — это такая грандиозная операция прикрытия. Она превратилась в грандиозный штамп и играет сегодня роль затемнения, запутывания смысла, роль сюжетного костыля. Словом, любовь на экране — это что угодно, но только не про любовь.

Любовь превратилась в грандиозный штамп, и играет сегодня роль затемнения, запутывания смысла, роль сюжетного костыля
Все, что в итоге останется от этих 20 лет в кино, — не сюжеты и не герои (они вторичны и банальны, по большому счету), а именно эти коды лояльности; это история о том, как огромная машина кино превратилась в индустрию угодливости. Художественный итог этих лет плачевен, но в известном смысле объективен; примерно теми же словами можно было описать и многие другие процессы, происходившие в обществе в эти 20 лет.

Источник:
https://theins.ru/opinions/170991

===============

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

=====================






Перестройка

Первая публикация поэмы Александра Твардовского "По праву памяти".

32 года назад - в начале 1987 года - в журнале «Знамя» (№ 2), а затем в «Новом мире» (№ 3) была опубликована лирическая поэма Александра Твардовского «По праву памяти».

В предисловии к публикации Мария Илларионовна Твардовская кратко изложила творческую историю произведения. Поэт работал над поэмой в течение 1963 – 1969 гг.; включил в нее опубликованный в «Новом мире» (1969, № 1) фрагмент «На сеновале» («Перед отлетом»). Сначала он готовил написанное в качестве новых глав поэмы «За далью – даль», но потом отказался от такого намерения, утвердившись в мысли оставить его самостоятельным произведением. В «Новом мире» вместе с публикацией помещена фотография первой страницы рукописи поэмы, подготовленной к печати в 1970 году, но в то время она не могла быть опубликована.

В «Литературной газете» от 4 марта 1987 г. в статье «Освобождение» Евгений Сидоров рассказывает, что весной 1969 г. в редакции «Юности» Твардовский читал поэму, то есть она была подготовлена к печати еще в конце 60-х. «Помню, – пишет Сидоров, – как меня поразила его (не могу подобрать другого слова) наивность: он, видимо, еще надеялся напечатать этот текст... А скорее всего, он просто хотел, чтобы больше людей, близких к литературе, знали не понаслышке об этом самом выстраданном его произведении».

«По праву памяти» написана в форме лирической исповеди. То, о чем пишет поэт, – очень личное, оно кровно касается его собственной судьбы. Ни одно из прежних произведений Твардовского не было так непосредственно связано с его биографией. «По праву памяти» – в значительно большей степени произведение личное, чем лирическая поэма «За далью – даль». В нем нет сюжетных повествовательных глав, эпических картин, здесь «возраста уроки» – итоги многолетних раздумий, душевных терзаний. Поэт, очевидно, чувствует: силы идут на убыль, а еще не сказано самое сокровенное, поэтому он пишет произведение исповедального характера, строя его в форме лирического монолога. В то же время, как у каждого большого поэта, лирическое в этой поэме выходит за рамки сугубо личного, затрагивает проблемы общенародного характера. Уже первые наброски поэмы, в которых вчерне записан замысел произведения, Твардовский сопроводил такой записью: «Почувствовал приближение поэтической темы, того, что не сказано и что мне, а значит, и не только мне, нужно обязательно высказать. Это живая, необходимая мысль моей жизни (и куда как не только моей!)».

==================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

=====================













Александр Твардовский.

По праву памяти.


Смыкая возраста уроки,
Сама собой приходит мысль --
Ко всем, с кем было по дороге,
Живым и павшим отнестись.
Она приходит не впервые.
Чтоб слову был двойной контроль:
Где, может быть, смолчат живые,
Так те прервут меня:
-- Позволь!
Перед лицом ушедших былей
Не вправе ты кривить душой, --
Ведь эти были оплатили
Мы платой самою большой...
И мне да будет та застава,
Тот строгий знак сторожевой
Залогом речи нелукавой
По праву памяти живой.

1. ПЕРЕД ОТЛЕТОМ

Ты помнишь, ночью предосенней,
Тому уже десятки лет, --
Курили мы с тобой на сене,
Презрев опасливый запрет.

И глаз до света не сомкнули,
Хоть запах сена был не тот,
Что в ночи душные июля
Заснуть подолгу не дает...

То вслух читая чьи-то строки,
То вдруг теряя связь речей,
Мы собирались в путь далекий
Из первой юности своей.

Мы не испытывали грусти,
Друзья -- мыслитель и поэт.
Кидая наше захолустье
В обмен на целый белый свет.

Мы жили замыслом заветным,
Дорваться вдруг
До всех наук --
Со всем запасом их несметным --
И уж не выпустить из рук.

Сомненья дух нам был неведом;
Мы с тем управимся добром
И за отцов своих и дедов
Еще вдобавок доберем...

Мы повторяли, что напасти
Нам никакие нипочем,
Но сами ждали только счастья, --
Тому был возраст обучен.

Мы знали, что оно сторицей
Должно воздать за наш порыв
В премудрость мира с ходу врыться,
До дна ее разворотив.

Готовы были мы к походу.
Что проще может быть:
Не лгать.
Не трусить.
Верным быть народу.
Любить родную землю-мать,
Чтоб за нее в огонь и в воду.
А если --
То и жизнь отдать.

Что проще!
В целости оставим
Таким завет начальных дней.
Лишь от себя теперь добавим:
Что проще -- да.
Но что сложней?

Такими были наши дали,
Как нам казалось, без прикрас,
Когда в безудержном запале
Мы в том друг друга убеждали,
В чем спору не было у нас.

И всласть толкуя о науках,
Мы вместе грезили о том,
Ах, и о том, в каких мы брюках
Домой заявимся потом.

Дивись, отец, всплакни, родная,
Какого гостя бог нанес,
Как он пройдет, распространяя
Московский запах папирос.

Москва, столица -- свет не ближний,
А ты, родная сторона,
Какой была, глухой, недвижной,
Нас на побывку ждать должна.

И хуторские посиделки,
И вечеринки чередом,
И чтоб загорьевские девки
Глазами ели нас потам,
Неловко нам совали руки,
Пылая краской до ушей...

А там бы где-то две подруги,
В стенах столичных этажей,
С упреком нежным ожидали
Уже тем часом нас с тобой,
Как мы на нашем сеновале
Отлет обдумывали свой...

И невдомек нам было вроде,
Что здесь, за нашею спиной,
Сорвется с места край родной
И закружится в хороводе
Вслед за метелицей сплошной...

Ты не забыл, как на рассвете
Оповестили нас, дружков,
Об уходящем в осень лете
Запевы юных петушков.

Их голосов надрыв цыплячий
Там, за соломенной стрехой, --
Он отзывался детским плачем
И вместе удалью лихой.

В какой-то сдавленной печали,
С хрипотцей истовой своей
Они как будто отпевали
Конец ребячьих наших дней.

Как будто сами через силу
Обрядный свой тянули сказ
О чем-то памятном, что было
До нас.
И будет после нас.

Но мы тогда на сеновале
Не так прислушивались к ним,
Мы сладко взапуски зевали,
Дивясь, что день, а мы не спим.

И в предотъездном нашем часе
Предвестий не было о том,
Какие нам дары в запасе
Судьба имела на потам.

И где, кому из нас придется,
В каком году, в каком краю
За петушиной той хрипотцей
Расслышать молодость свою.

Навстречу жданной нашей доле
Рвались мы в путь не наугад, --
Она в согласье с нашей волей
Звала отведать хлеба-соли.
Давно ли?
Жизнь тому назад...


2. СЫН ЗА ОТЦА НЕ ОТВЕЧАЕТ

Сын за отца не отвечает --
Пять слов по счету, ровно пять.
Но что они в себе вмещают,
Вам, молодым, не вдруг обнять.

Их обронил в кремлевском зале
Тот, кто для всех нас был одним
Судеб вершителем земным,
Кого народы величали
На торжествах отцом родным.

Вам --
Из другого поколенья --
Едва ль постичь до глубины
Тех слов коротких откровенье
Для виноватых без вины.

Вас не смутить в любой анкете
Зловещей некогда графой:
Кем был до вас еще на свете
Отец ваш, мертвый иль живой.

В чаду полуночных собраний
Вас не мытарил тот вопрос:
Ведь вы отца не выбирали, --
Ответ по-нынешнему прост.

Но в те года и пятилетки,
Кому с графой не повезло, --
Для несмываемой отметки
Подставь безропотно чело.

Чтоб со стыдом и мукой жгучей
Носить ее -- закон таков.
Быть под рукой всегда -- на случай
Нехватки классовых врагов.
Готовым к пытке быть публичной
И к горшей горечи подчас,
Когда дружок твой закадычный
При этом не поднимет глаз...

О, годы юности немилой,
Ее жестоких передряг.
То был отец, то вдруг он -- враг.
А мать?
Но сказано: два мира,
И ничего о матерях...

И здесь, куда -- за половодьем
Тех лет -- спешил ты босиком,
Ты именуешься отродьем,
Не сыном даже, а сынком...

А как с той кличкой жить парнишке,
Как отбывать безвестный срок, --
Не понаслышке,
Не из книжки
Толкует автор этих строк...

Ты здесь, сынок, но ты нездешний,
Какой тебе еще резон,
Когда родитель твой в кромешный,
В тот самый список занесен.

Еще бы ты с такой закваской
Мечтал ступить в запретный круг.

И руку жмет тебе с опаской
Друг закадычный твой...
И вдруг:
Сын за отца не отвечает.

С тебя тот знак отныне снят.
Счастлив стократ:
Не ждал, не чаял,
И вдруг -- ни в чем не виноват.

Конец твоим лихим невзгодам,
Держись бодрей, не прячь лица.
Благодари отца народов,
Что он простил тебе отца
Родного --
с легкостью нежданной
Проклятье снял. Как будто он
Ему неведомый и странный
Узрел и отменил закон.

(Да, он умел без оговорок,
Внезапно -- как уж припечет --
Любой своих просчетов ворох
Перенести на чей-то счет;
На чье-то вражье искаженье
Того, что возвещал завет,
На чье-то головокруженъе
От им предсказанных побед.)
Сын -- за отца? Не отвечает!
Аминь!
И как бы невдомек:
А вдруг тот сын (а не сынок!),
Права такие получая,
И за отца ответить мог?

Ответить -- пусть не из науки,
Пусть не с того зайдя конца,
А только, может, вспомнив руки,
Какие были у отца.
В узлах из жил и сухожилий,
В мослах поскрюченных перстов -
Те, что -- со вздохом -- как чужие,
Садясь к столу, он клал на стол.
И точно граблями, бывало,
Цепляя
ложки черенок,
Такой увертливый и малый,
Он ухватить не сразу мог.
Те руки, что своею волей --
Ни разогнуть, ни сжать в кулак:
Отдельных не было мозолей --
Сплошная.
Подлинно -- кулак!
И не иначе, с тем расчетом
Горбел годами над землей,
Кропил своим бесплатным потом,
Смыкал над ней зарю с зарей.
И от себя еще добавлю,
Что, может, в час беды самой
Его мужицкое тщеславье,
О, как взыграло -- боже мой!


И в тех краях, где виснул иней
С барачных стен и потолка,
Он, может, полон был гордыни,
Что вдруг сошел за кулака.

Ошибка вышла? Не скажите, --
Себе внушал он самому, --
Уж если этак, значит -- житель,
Хозяин, значит, -- потому...

А может быть, в тоске великой
Он покидал свой дом и двор
И отвергал слепой и дикий,
Для круглой цифры, приговор.

И в скопе конского вагона,
Что вез куда-то за Урал,
Держался гордо, отчужденно
От тех, чью долю разделял.

Навалом с ними в той теплушке --
В одном увязанный возу,
Тянуться детям к их краюшке
Не дозволял, тая слезу...

(Смотри, какой ты сердобольный, --
Я слышу вдруг издалека, --
Опять с кулацкой колокольни,
Опять на мельницу врага. --
Доколе, господи, доколе
Мне слышать эхо древних лет:
Ни мельниц тех, ни колоколен
Давным-давно на свете нет.)

От их злорадства иль участья
Спиной горбатой заслонясь,
Среди врагов советской власти
Один, что славил эту власть;
Ее помощник голоштанный,
Ее опора и боец,
Что на земельке долгожданной
При ней и зажил наконец, --
Он, ею кинутый в погибель,
Не попрекнул ее со злом:
Ведь суть не в малом перегибе,
Когда -- Великий перелом...

И верил: все на место встанет
И не замедлит пересчет,
Как только -- только лично Сталин
В Кремле письмо его прочтет...

(Мужик не сметил, что отныне,
Проси чего иль не проси,
Не Ленин, даже не Калинин
Был адресат всея Руси.
Но тот, что в целях коммунизма
Являл иной уже размах
И на газетных полосах
Читал республик целых письма --
Не только в прозе, но в стихах.)

А может быть, и по-другому
Решал мужик судьбу свою:
Коль нет путей обратных к дому,
Не пропадем в любом краю.

Решал -- попытка без убытка,
Спроворим свой себе указ.
И -- будь добра, гора Магнитка,
Зачислить нас В рабочий класс...

Но как и где отец причалит,
Не об отце, о сыне речь:
Сын за отца не отвечает, --
Ему дорогу обеспечь.

Пять кратких слов...
Но год от года
На нет сходили те слова,
И званье сын врага народа
Уже при них вошло в права.

И за одной чертой закона
Уже равняла всех судьба:
Сын кулака иль сын наркома,
Сын командарма иль попа...

Клеймо с рожденья отмечало
Младенца вражеских кровей.
И все, казалось, не хватало
Стране клейменых сыновей.

Недаром в дни войны кровавой
Благословлял ее иной:
Не попрекнув его виной,
Что душу горькой жгла отравой,
Война предоставляла право
На смерть и даже долю славы
В рядах бойцов земли родной.

Предоставляла званье сына
Солдату воинская часть...

Одна была страшна судьбина:
В сраженье без вести пропасть.

И до конца в живых изведав
Тот крестный путь, полуживым --
Из плена в плен -- под гром победы
С клеймом проследовать двойным.

Нет, ты вовеки не гадала
В судьбе своей, отчизна-мать,
Собрать под небом Магадана
Своих сынов такую рать.

Не знала,
Где всему начало,
Когда успела воспитать
Всех, что за проволокой держала,
За зоной той, родная мать...

Средь наших праздников и буден
Не всякий даже вспомнить мог,
С каким уставом к смертным людям
Взывал их посетивший бог.

Он говорил: иди за мною,
Оставь отца и мать свою,
Все мимолетное, земное
Оставь -- и будешь ты в раю.

А мы, кичась неверьем в бога,
Во имя собственных святынь
Той жертвы требовали строго:
Отринь отца и мать отринь.

Забудь, откуда вышел родом,
И осознай, не прекословь:
В ущерб любви к отцу народов --
Любая прочая любовь.

Ясна задача, дело свято, --
С тем -- к высшей цели -- прямиком.
Предай в пути родного брата
И друга лучшего тайком.

И душу чувствами людскими
Не отягчай, себя щадя.
И лжесвидетельствуй во имя,
И зверствуй именем вождя.

Любой судьбине благодарен,
Тверди одно, как он велик,
Хотя б ты крымский был татарин,
Ингуш иль друг степей калмык.

Рукоплещи всем приговорам,
Каких постигнуть не дано.
Оклевещи народ, с которым
В изгнанье брошен заодно.

И в душном скопище исходов --
Нет, не библейских, наших дней --
Превозноси отца народов:
Он сверх всего.
Ему видней.
Он все начала возвещает
И все концы, само собой.

Сын за отца не отвечает --
Закон, что также означает:
Отец за сына -- головой.

Но все законы погасила
Для самого благая ночь.
И не ответчик он за сына,
Ах, ни за сына, ни за дочь.

Там, у немой стены кремлевской,
По счастью, знать не знает он,
Какой лихой бедой отцовской
Покрыт его загробный сон...

Давно отцами стали дети,
Но за всеобщего отца
Мы оказались все в ответе,
И длится суд десятилетий,
И не видать еще конца.

3. О ПАМЯТИ


Забыть, забыть велят безмолвно,
Хотят в забвенье утопить
Живую быль. И чтобы волны
Над ней сомкнулись. Быль -- забыть!

Забыть родных и близких лица
И стольких судеб крестный путь --
Все то, что сном давнишним будь,
Дурною, дикой небылицей,
Так и ее -- поди, забудь.

Но это было явной былью
Для тех, чей был оборван век,
Для ставших лагерною пылью,
Как некто некогда изрек.

Забыть -- о, нет, не с теми вместе
Забыть, что не пришли с войны, --
Одних, что даже этой чести
Суровой были лишены.

Забыть велят и просят лаской
Не помнить -- память под печать,
Чтоб ненароком той оглаской
Непосвященных не смущать.

О матерях забыть и женах,
Своей -- не ведавших вины,
О детях, с ними разлученных,
И до войны,
И без войны.
А к слову -- о непосвященных:
Где взять их? Все посвящены.

Все знают все; беда с народом! --
Не тем, так этим знают родом,
Не по отметкам и рубцам,
Так мимоездом, мимоходом,
Не сам,
Так через тех, кто сам...

И даром думают, что память
Не дорожит сама собой,
Что ряской времени затянет
Любую быль,
Любую боль;

Что так и так -- летит планета,
Годам и дням ведя отсчет,
И что не взыщется с поэта,
Когда за призраком запрета
Смолчит про то, что душу жжет...

Нет, все былые недомолвки
Домолвить ныне долг велит.
Пытливой дочке-комсомолке
Поди сошлись на свой главлит;

Втолкуй, зачем и чья опека
К статье закрытой отнесла
Неназываемого века Недоброй памяти дела;

Какой, в порядок не внесенный,
Решил за нас
Особый съезд
На этой памяти бессонной,
На ней как раз
Поставить крест.

И кто сказал, что взрослым людям
Страниц иных нельзя прочесть?
Иль нашей доблести убудет
И на миру померкнет честь?

Иль, о минувшем вслух поведав,
Мы лишь порадуем врага,
Что за свои платить победы
Случалось нам втридорога?

В новинку ль нам его злословье?
Иль все, чем в мире мы сильны,
Со всей взращенной нами новью,
И потом политой и кровью,
Уже не стоит той цены?
И дело наше -- только греза,
И слава -- шум пустой молвы?

Тогда молчальники правы,
Тогда все прах -- стихи и проза,
Все только так -- из головы.

Тогда совсем уже -- не диво,
Что голос памяти правдивой
Вещал бы нам и впредь беду:
Кто прячет прошлое ревниво,
Тот вряд ли с будущим в ладу...

Что нынче счесть большим, что малым --
Как знать, но люди не трава:
Не обратить их всех навалом
В одних непомнящих родства.

Пусть очевидцы поколенья
Сойдут по-тихому на дно,
Благополучного забвенья
Природе нашей не дано.

Спроста иные затвердили,
Что будто нам про черный день
Не ко двору все эти были,
На нас кидающие тень.

Но все, что было, не забыто,
Не шито-крыто на миру.
Одна неправда нам в убыток,
И только правда ко двору!

А я -- не те уже годочки --
Не вправе я себе отсрочки
Предоставлять.
Гора бы с плеч --
Еще успеть без проволочки
Немую боль в слова облечь.

Ту боль, что скрытно временами
И встарь теснила нам сердца
И что глушили мы громами
Рукоплесканий в честь отца.

С предельной силой в каждом зале
Они гремели потому,
Что мы всегда не одному
Тому отцу рукоплескали.

Всегда, казалось, рядом был,
Свою земную сдавший смену.
Тот, кто оваций не любил,
По крайней мере знал им цену.

Чей образ вечным и живым
Мир уберег за гранью бренной,
Кого учителем своим
Именовал отец смиренно...

И, грубо сдвоив имена,
Мы как одно их возглашали
И заносили на скрижали.
Как будто суть была одна.

А страх, что всем у изголовья
Лихая ставила пора,
Нас обучил хранить безмолвье
Перед разгулом недобра.

Велел в безгласной нашей доле
На мысль в спецсектор сдать права,

С тех пор -- как отзыв давней боли
Она для нас -- явись едва.
Нет, дай нам знак верховной воли,
Дай откровенье божества.

И наготове вздох особый --
Дерзанья нашего предел:
Вот если б Ленин встал из гроба,
На все, что стало, поглядел...

Уж он за всеми мелочами
Узрел бы ширь и глубину.
А может быть, пожал плечами
И обронил бы:
-- Ну и ну! --

Так, сяк гадают те и эти,
Предвидя тот иль этот суд, --
Как наигравшиеся дети,
Что из отлучки старших ждут.

Но все, что стало или станет,
Не сдать, не сбыть нам с рук своих,
И Ленин нас судить не встанет:
Он не был богом и в живых.

А вы, что ныне норовите
Вернуть былую благодать,
Так вы уж Сталина зовите --
Он богом был -- Он может встать.

И что он легок на помине
В подлунном мире, бог-отец,
О том свидетельствует ныне
Его китайский образец...

...Ну что ж, пускай на сеновале,
Где мы в ту ночь отвергли сон,
Иными мнились наши дали, --
Нам сокрушаться не резон.

Чтоб мерить все надежной меркой,
Чтоб с правдой сущей быть не врозь,
Многостороннюю проверку
Прошли мы -- где кому пришлось.

И опыт -- наш почтенный лекарь,
Подчас причудливо крутой, --
Нам подносил по воле века
Его целительный настой.
Зато и впредь как были -- будем, --
Какая вдруг ни грянь гроза --
Людьми
из тех людей,
что людям,
Не пряча глаз, Глядят в глаза.

1966-1969

Перестройка

Первая публикация романа Бориса Можаева "Мужики и бабы"

32 года назад - в журнале «Дон», 1987, № 1-3 - впервые была опубликована "крамольная" вторая книга романа Бориса Можаева "Мужики и бабы".

"Мужики и бабы" — роман-хроника Бориса Можаева, повествующий о судьбах русских крестьян в годы раскулачивания и коллективизации. Первая книга написана в 1972—73 гг., опубликована в 1976 году; вторая книга написана в 1978—80 гг. и опубликована лишь в 1987 году. Роман удостоен Государственной премии СССР в 1989 году.

Сюжет романа Мужики и бабы основан на реальных событиях и разворачивается в 1929 году, во время очередного перелома в отечественной истории, когда началась кампания по раскулачиванию и коллективизации. Устоявшиеся веками мир патриархальной русской деревни рушится на глазах, но не все готовы с этим мирится. Главный герой, Андрей Бородин, не может терпеть творящейся на его глазах несправедливости, когда под маркой борьбы с кулаками грабят его на сельчан, целые семьи ставят на грань голода и закрывают церкви. Рискую собой и судьбой своей семьи он сопротивляется системе то отказываясь выполнять преступные приказы и участвовать в дележе чужого добра, то помогая бегущим из колхозов крестьянам. Наконец он становится свидетелем безнадёжного бунта, вызванного человеческим отчаянием. Когда звучат выстрелы и гибнут знакомые с детства люди, он в очередной раз оказывается перед необходимостью жестокого выбора.

==================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

=====================