March 31st, 2019

Перестройка

Константин Боровой о Михаиле Горбачеве.

Константин Боровой в программе "Грани недели" на радиостанции "Эхо Москвы"
16 марта 2019 года.



― После смерти Черненко, 11 марта 1985 года, на внеочередном пленуме ЦК КПСС Горбачев был избран генеральным секретарем ЦК. Его кандидатуру предложил Андрей Громыко. И в первые же месяцы Михаил Сергеевич сделал кадровые перестановки в партийном руководстве, отправляя на пенсию консервативных брежневцев. Появился Николай Рыжков – председатель совета министров, Егор Лигачев – секретарь ЦК по идеологии, Борис Ельцин – секретарь ЦК по строительству, Эдуард Шеварднадзе – министр иностранных дел. Все к тому времени очень устали от «гонки на лафетах». Когда подряд три генеральных секретаря ушли в мир иной: сначала Леонид Ильич, потом Юрий Андропов, потом Черненко. Горбачева на самом деле готовил для этой должности еще Андропов. Когда он был в больнице, и готовился очередной пленум, он предложил вести этот пленум Горбачеву, но эту идею не поддержал Черненко, считая, что следующая очередь его. Но ненадолго. Для меня существует, строго говоря, три Горбачева. Первый – это тот, который ответственен за преступления советской власти в Тбилиси, Вильнюсе, в других местах. Ответственный, может быть, не за свои преступления. Но за преступления своего окружения. Второй Михаил Сергеевич Горбачев — это тот, который говорил о демократии и гласности, пытающийся не только подремонтировать фасад этой страшной коммунистической диктатуры, но и внести какие-то реальные необходимые изменения, необходимые для выживания системы. Михаил Сергеевич Горбачев – второй, он, конечно, разбудил Россию и ее граждан от тяжелого сталинского, потом брежневского сна. И он хорошо понимал, что страна не выживет, если не изменится. Этому Горбачеву я обязан лично. Когда тогдашний председатель КГБ Крючков планировал и реализовывал гадские планы против Биржи, он очень ненавидел все изменения, раз в неделю выступал, рассказывал все советскому народу, что эти кооператоры – евреи и уголовники. И, как мне тогда рассказали, Михаил Сергеевич Горбачев сказал: «Отстаньте от Борового, пусть пока работает». Валентин Павлов тогдашний премьер-министр, до этого министр финансов, тоже поддерживал и несколько раз останавливал попытки разрушить Биржу. Третий Горбачев – самый приятный для меня. Этот тот Горбачев, которого предали в 1991 году соратники, и он ушел на покой, создал Фонд финансовой академии – Фонд Горбачева. Но стал превращаться в такой моральный авторитет довольно часто, давал пресс-конференции, которые посещало большое число журналистов. Его экспертизе верили. Тем более, что он испытывал серьезную поддержку со стороны Запада, и может быть в некоторой степени считалось, что эти преобразования в 91-м году каким-то образом связаны с ним. Он поддерживал Бориса Николаевича Ельцина. Однако Ельцин очень сильно ревновал к популярности Горбачева, чем, конечно же, воспользовалось окружение Ельцина. И начали делать всякие гадости, шпильки. У него отняли помещение Финансовой академии. В какой-то момент даже фактически запретили пресс-конференции, как обычно бывает – п/к назначили, все пришли, а там электричества нет. К Горбачеву очень прислушивались, и он действительно давал интересную полезную экспертизу. И в этот момент я пригласил Михаила Сергеевича к себе в офис Биржи в Политехническом музее. Мы провели с ним совместную пресс-конференцию. Естественно, я тут же попал в число предателей. Как говорил тогда один помощник: «Борис Николаевич для вас столько сделал, столько вам дал…» Надо сказать – ничего не дал. И главное, что я у него ничего никогда не просил. И даже медаль «За защиту Белого дома» мне не дали, потому что 25 августа, сразу после ГКЧП, мы проводили митинг с требованием люстрации и суда над КПСС. Тогда, естественно, неразрешенный митинг. Но не особенно к нам тогда приставали, можно было проводить митинги. «Так вы меня тогда осудите, — сказал мне как-то Борис Николаевич, — И меня будете люстрировать». В общем, с судом над КПСС не получилось. Не получилось с Нюрнбергом, в результате которого можно было бы определить все те преступления, которые совершил Советская власть, Коммунистическая партия. Вершиной политической ответственности и то, что вызывало огромное уважение с моей стороны, Валерии Новодворской, стало участие Михаила Сергеевича Горбачева в митинге на Пушкинской площади в 1995 году против войны в Чечне. Сохранилась даже фотография, где Горбачев и Новодворская стоят на трибуне рядом, и Лерочка смотрит на него с любовью. Конечно же, она ему все простила тогда. Даже те полгода, которые она провела в тюрьме за то, что выступала против варварства в Литве и Грузии. Горбачеву, между прочим, сильно повезло – он был генеральным секретарем всего 5-6 лет, не успел закостенеть. И это общая закономерность. Ранний Хрущев тоже был достаточно прогрессивным политическим деятелем, занимался разоблачением Сталина. Наступила оттепель, прекратились репрессии, огромная амнистия. А потом маразм – простой необразованный парень, оказавшись на вершине власти, как тут устоять перед соблазном, порулить еще и «культуркой». Назвать молодых талантливых художников «пидарастами, которых страна взрастила, обучила, а они гады гадят на нее». А ранний Брежнев, между прочим, тоже до закостенения был достаточно прогрессивным. И вот эта борьба, как тогда говорили, с волюнтаризмом, по существу с культом личности Хрущева, и какие-то реформы вместе с Косыгиным они намечали. Молодой Ельцин, ранний Ельцин, окруженный Сахаровым, Афанасьевым, Старовойтовой. А потом резкая смена свиты, КГБ-шники – Паша-мерседес, Коржаков. Вот даже ранний Путин, произносящий правильные слова о демократии, о необходимости смены власти регулярной. А потом – об удержании власти. В общем, тот же самый маразм. Завершить я бы хотел тем, что с Горбачевым – новым надсмотрщиком в этой огромной тюрьме СССР – нам, конечно, повезло.

https://echo.msk.ru/programs/graniweek/2389379-echo/

=============================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

==========================================================





Перестройка

Первый после изгнания приезд Владимира Войновича в СССР.

30 лет назад - в 1989 году (если кто-нибудь знает точные дни возвращения - напишите, пожалуйста, в комментарии к этому посту) - знаменитый писатель Владимир Войнович впервые - после фактического изгнания из СССР в 1980 году - прибыл в Москву.

За год до этого состоялось творческое возвращение Владимира Войновича на родину. В декабрьском №50 журнала "Огонек" за 1988 год впервые в СССР был опубликован фрагмент из его романа «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». Чуть позже, в том же декабре 1988 года в журнале "Юность" (1988, № 12; 1989, № 1, 2) начали печатать полный вариант легендарного произведения опального классика-эмигранта.

В 1990 году Михаил Горбачев своим президентским указом вернул Аксёнову советское гражданство. Отныне он мог свободно приезжать на родину.

Позднее писатель Владимир Войнович, рассуждая о роли Михаила Горбачева в истории России, заявил газете «ExLibris»: «Личность Горбачев историческая. Роль его огромная. Говорят, что он разрушил Советский Союз, – я лично ему за это готов поставить памятник. А в моей личной судьбе – он отменил указ Брежнева о лишении меня гражданства».

==============

Из главы "Прощай, Чонкин" в книге Эльдара Рязанова "Неподведенные итоги":

Тем временем произошло очень важное для нас событие. Журнал «Юность» в трех номерах, в № 12 за 1988-й и в №№ 1 и 2 за 1989 год, опубликовал роман В. Войновича. С одной стороны, это было замечательно. Книга перестала быть явлением эмигрантской литературы, а стала явлением литературы советской. Но одновременно с этим пришли в движение и те, кого возмутила книга Войновича...

По-прежнему казалась неразрешимой проблема приезда Войновича в Москву. По личному приглашению, что нетрудно было устроить, Владимир Николаевич приезжать не намеревался. И тогда я опять обратился за помощью в Союз кинематографистов СССР, членом которого Войнович никогда не был. Руководство Союза, понимая, что приезд Войновича необходим для работы над сценарием, послало приглашение ему и его семье и, больше того, позаботилось о жилье. Войновича тепло встретили в аэропорту друзья, родные, близкие. Встречу снимало телевидение. Журналисты наперебой брали интервью. Полтора месяца, пока писатель жил в Москве, его лицо очень часто мелькало на телевидении, все газеты печатали интервью с ним. Войнович оказался вовлеченным в вихрь событий — публикации его произведений, репетиции, премьеры, договоры с издательствами, почти каждый день в гостях, — единственное, на что у него не было времени, так это на работу над сценарием.

У Войновича было много встреч с читателями. Я выступал на некоторых из них, а одну, в Доме кинематографистов, даже вел. Как сказал мне человек «из публики», то есть лично с Войновичем не знакомый, у него сложилось впечатление, что писатель вел себя по отношению к аудитории заносчиво, так, будто именно те, кто сидел сейчас в зале, были виноваты в высылке Войновича из страны. Он все время обвинял и задирался, доказывая свою независимость и непримиримость. Иных людей в зале это обижало, но, думаю, подобное злопамятство порождено глубокой обидой и, кроме того, свойственно характеру этого человека. Его постоянная агрессивность против строя и системы, недовольство страной, к сожалению, были очень даже не безосновательны и питались нашей усиливающейся нищетой, пустыми магазинами, выпадами военных против самого Войновича и, вообще, тем, что хорошие начинания у нас, как правило, принимают уродливые формы. А его едкий сатирический глаз ничего не пропускал мимо. Владимира Николаевича оскорбляло то, что ему не возвращали советское гражданство, не восстанавливали справедливость.

— Я не просил, чтобы меня лишали подданства, — говорил Войнович, — и не буду просить, чтобы мне его возвратили...

Я, кажется, одним из первых в нашей печати («Московские новости» за июнь 1988 г.) поднял вопрос о том, что идеологическим изгнанникам, правительство обязано вернуть советское гражданство, причем вернуть без всяких условий и ультиматумов, без просьб с их стороны. Я считал, что аморально отнимать то, что принадлежит человеку по рождению. Людей за инакомыслие с брежневским правительством высылали, принуждали к отъезду, разрешали выехать на время и тотчас же захлопывали шлагбаум. Указы о лишении гражданства были тайными и от этого совсем непотребными. Среди изгоев были наиболее непримиримые, наиболее сильные, те, которым пришлось здесь трудней, чем другим. Казалось, именно им выпал самый тяжкий жребий! И вот время изменилось. Наконец-то изгнанники получили возможность приезжать на Родину! Как это было прекрасно! Как долго мы их ждали! Как мы радовались встречам с ними! Но постепенно что-то начало настораживать. В чем же дело? Что порой отравляло радость встреч? Иногда я видел в глазах приехавших насмешку и презрение к нам, в речах высокомерие и порой злорадство, иронию над нашей бедностью и отсутствием товаров. Нет, конечно, не у всех, конечно, у некоторых. А в это время творческая интеллигенция, как бы искупая вину за молчание в недалекие времена, когда тех выдворяли из страны, не просто радовалась, но иной раз лебезила, заискивала, лезла из кожи. Вероятно, это была своеобразная форма просьбы о прощении. У некоторых из приезжих начал появляться мессианский тон; они стали снисходительно поучать, давать советы. Да, конечно, не их вина, что они оказались за пределами Отечества, что озлобились, что не простили. Не все, конечно. Я вспоминал строчки Ахматовой:
Я была тогда с моим народом
Там, где мой народ, к несчастью, был...

Они не могли быть со своим народом. Но часто с их стороны не хватало понимания, что тем, которые остались, выпала совсем не сладкая жизнь. Те, кто оставался здесь и не врал, писал правду, сочинял максимум возможного, протаскивал все, что можно было протащить через изощренные рогатки цензуры, — им было ох как нелегко! Невыносимо было тем, кто боролся за каждую фразу, за эпизод, кадр, чьи книги запрещали, а фильмы клали на полку. Целое поколение поднаторело в эзоповом языке, чтобы хоть иносказательно говорить своему народу правду. А разве легко было писать в стол без надежды на публикацию? Это очень горькая участь. И казалось, что так беспросветно будет всегда. Разве можно было в чем-нибудь упрекнуть Б. Окуджаву, Б. Ахмадулину, Д. Самойлова, Ю. Трифонова, В. Корнилова, О. Чухонцева, Б. Чичибабина, Ф. Искандера, Б. Васильева, А. Битова? А если вспомнить благородный поступок поэтов С. Липкина и И. Лиснянской, положивших после истории с «Метрополем» членские билеты Союза писателей и обрекших себя на жизнь прокаженных? Список людей порядочных, честных, не предавших себя можно было бы продолжить... Войнович, выступая на вечере в Доме кинематографистов, отвечая на записку, сказал:

— Если бы мне сейчас предложили выбор между Родиной и свободой, я бы выбрал свободу.

У него был достаточно горестный личный опыт, чтобы сделать именно такой выбор...

Читать полностью: https://litresp.ru/chitat/ru/%D0%A0/ryazanov-eljdar/nepodvedennie-itogi/36


=================================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

==========================================================











Collapse )


В.Войнович и Э.Рязанов. Пятое колесо, 1989 год.

https://www.youtube.com/watch?v=mzfQ1CvcKMU



Владимир Войнович о своем первом посещении СССР во время Перестройки.

https://www.youtube.com/watch?v=Aek7zgYuUN8