June 3rd, 2018

Перестройка

Фильм Валерия Рыбарева «Меня зовут Арлекино» (1988).

По мотивам пьесы Юрия Щекочихина "Ловушка 46, рост второй".

Фильм «Меня зовут Арлекино» В. Рыбарева современники называли «шоковым», «правдивым» и «жестоким». Среди игровых картин, снятых на «Беларусьфильме», он является лучшим (и последним) примером актуального социально-проблемного кино. Вместе со «скандальной» «Маленькой Верой» эта молодежная драма стала лидером всесоюзного проката 1988 года (первый всего посмотрело 56 млн., второй – 41, 9 млн. зрителей). Обе картины породили новую волну дискуссий о «нашей жизни» и «нашей молодежи» и стали символами Перестройки.

Всем героям фильма «Меня зовут Арлекино» от шестнадцати до двадцати лет. Их жизнь проходит на фоне беспросветного провинциального быта. Главный герой по прозвищу Арлекино – лидер компании подростков, которые живут на полустанке и называют себя «вагонкой». В поисках развлечений и «чужих» они ежедневно отправляются на электричке в ближайший город (Гродно), где наводят порядок, как его понимает идейный Арлекино. Унижают «чистеньких» и хиппи, учат патриотизму «наци», дерутся с враждебными «металлистами». Но главные враги «вагонки» – номенклатурные дети («деловые»), ненависть к которым носит классовый характер. Усилению этого конфликта служит любовная линия: девушка Арлекино в поисках лучшей жизни уходит к «деловому мажору» Интеру, а затем возвращается к нежно влюбленному вожаку «вагонки». «Хозяева жизни» жестоко мстят...

Фильм можно посмотреть тут:
https://www.youtube.com/watch?v=fo4OJA-CIBo

Этот фильм обладает чертами социального исследования – во многом благодаря тому, что ее сценарий был написан В. Рыбаревым в соавторстве с драматургом и журналистом Ю. Щекочихиным, признанным специалистом по подростковой преступности и неформальным движениям (именно в его статьях в «Литературной газете» появились едва ли не первые сведения о том, кто такие хиппи, любера, рокеры, фанаты и другие «пришельцы»).

Сегодня фильм интересен и как публицистическое высказывание времен перестройки, и как свидетельство о периоде, когда начался болезненный распад советской империи – тем более, что он не закончился до сих пор. Прообразам «мажоров» и боевиков из «вагонки», которым удалось остаться в живых в 90-е, а также бывшим рокерам, металлистам, хиппи и просто подросткам 80-х.

«Они и мы»

Перестроечные 80-е проходят под знаком «проблемы молодежи». Сквозной образ искусства и публицистики – молодежь как «они», чужие и непонятные («Они и мы» – называется одна из научно-популярных брошюр от общества «Знание», посвященная молодежному кино). В ряде фильмов («Плюмбум, или Опасная игра», «Дорогая Елена Сергеевна», «Забавы молодых», «Соблазн») появляются малопривлекательные школьники – юные конформисты, прагматики, циники и провокаторы. Всех их объединяет знание главного правила «взрослого мира»: он делится на «блатных» и тех, кто на «общих основаниях», на бедных и богатых, «плебеев» и «избранных». Если в молодежных фильмах 70-х подростки еще могли слушать со светлыми лицами стихи у памятника Пушкину, то в перестроечном кино они превращаются в Других, в инопланетян, пугающих своей инаковостью и юношеским напором.

Рок также воспринимается средним советским взрослым как «инопланетная музыка». Однако он прорывается на большой экран («Асса», «Взломщик», «Игла»), а вместе с ним – мрачный альтернативный мир, где есть наркоманы, проститутки, «папики», «металлисты» и «любера», рокеры и «неформалы». «Мать учит наизусть телефон морга, когда ее нет дома слишком долго» (Наутилус Помпилиус)
Все вместе порождает волны общественных дискуссий о «проблеме молодежи»: Кто они? Как понять «поколение в масках»? Легко ли быть молодым?

Последнее – название документального фильма латышского режиссера Ю. Подниекса, который вышел в 1986 г. Он и сегодня стоит того, чтобы его посмотреть, так как многие проблемы, о которых говорят с экрана молодые люди, носят скорее экзистенциальный характер: одиночество и проблема выбора своего пути, страх и интерес к смерти, боль от столкновения с миром, в котором много равнодушия, опасностей и бессмысленных войн. Вместе с тем подростки проводят ревизию наследия эпохи «застоя»: они признаются, что не видят никакого смысла в советских ритуалах и идеалах. Зато они прекрасно видят лживость и двуличие взрослых: «тупость в обществе порождает тупость в молодежи», «вы нас такими сделали своим двуличием» – говорят с экрана панки и «циники».

Надо сказать, что образы взрослых и в фильме Ю. Подниекса, и в ряде игровых перестроечных картин в лучшем случае смешные, но чаще – отталкивающие своей тусклостью, равнодушием, конформизмом и агрессивностью. В фильме «Меня зовут Арлекино» есть эпизод, в котором «вагонка» стрижет одинокого хиппи, мирно читавшего на парковой скамейке. Унизительная экзекуция собирает толпу зрителей, слышатся возгласы «Правильно, ребята, под Котовского его! Держите сволочь!». И что-то про «трудовые подвиги народа» и про то, как «такие ублюдки позорят нашу молодежь». Защитить парня пытается проходящий мимо интеллигент с банкой помидоров, но его быстро уводит жена. Один кинокритик выделил эту сцену как самую страшную и запоминающуюся: «когда я читал стенограммы аутодафе над Борисом Пастернаком на собрании московских писателей и над Иосифом Бродским в районном суде г. Ленинграда, перед моими глазами возникали лица из толпы, наблюдавшие в картине за стрижкой. Мне казалось, я слышу реплики этих людей».

Вина и покаяние интеллигенции

Молодежное кино второй половины 80-х можно рассматривать как шоково-терапевтическое. Образы молодых («пришельцев» и «инопланетян») объективировали страх перед будущим – т.е. жизнью после «конца света»/распада СССР. Параллельно на образы взрослых проецировалось отвращение общества к «застою» и самому себе. Коллективные страх и отвращение – такова природа перестроечной травмы. Однако ее переживало все еще советское общество. Согласно его отлаженной схеме, советские люди – это коллектив, «точку сборки» которого должна формулировать интеллигенция.

Общее в многочисленных круглых столах и рецензиях критиков, посвященных молодежному кино – комплекс вины перед «детьми застоя». «Они – это мы», – наиболее частый вывод. «Легко ли быть молодым?», «Маленькая Вера», «Меня зовут Арлекино» оцениваются как честные и бескомпромиссные фильмы, «правда о нашей жизни». Нередко они прочитываются в координатах «Покаяния» – фильма Т. Абуладзе, который был «снят с полки» в 1987 г. и стал знаменем перестройки, самым влиятельным художественно-политическим высказыванием о советском прошлом и настоящем. Интеллигенция соглашалась: «нас» есть за что судить, молодым есть против чего бунтовать; молодежные фильмы – это жестокое и правдивое обвинение, что должно быть очевидно всем, «в ком есть душа и совесть».

Это не значит, что неформальная молодежь не вызывала у советских граждан реакций вроде «патлатые уроды, сами не знают, чего хотят, Сталина на них нет». Скорее, наоборот, в реальности подобные эмоции были самыми распространенными. Критики иногда упоминают призывы некоторых зрителей запретить тот или иной фильм или посадить режиссера. Однако потоки зрительских писем в киножурналы прореживались в пользу найденной формулы понимания: «они – это мы». Статья в «Огоньке» о фильме «Легко ли быть молодым?» предваряется словами зрителя: «Я вдруг понял: ведь все они наши с вами дети! Какое же мы имеем право не любить, не понимать их! (инженер, 60 лет)»

Люмпен-пролетариат, идейный и опасный

Однако проект интеллигенции – признать вину, «принять детей» и обрести очищенное «мы», – не мог избавить от коллективного страха и отвращения перед миром, каким он представал на экране. Перестроечное кино отражало узнаваемую и тревожащую модель общества, очень далекую от усвоенной социалистической. Это общество было несправедливым и классовым. Значительную его часть составляли маргиналы и люмпен-пролетариат, который сделал «видимым» фильм «Меня зовут Арлекино».

Одна из первых городских акций «вагонки» в фильме – стихийный «левый» бунт: надпись на стене дома «Деньги не делают нас!» Для Арлекино этот лозунг является способом заявить о себе и противопоставить «вагонку» «хозяевам жизни»: «Вы видели, как они ходят? Им с рождения все предназначено папашами. А нам с рождения предназначено жить в дерьме».

Эта классовая ненависть – в том числе и результат токсичности советской идеологии в условиях ее разложения. Для Арлекино и его друзей руководством к действию становятся усвоенные еще в пионерском детстве советские лозунги и формулы. Для него важно, чтобы «вагонка» ощущала себя как единое и мускулистое «мы» («Ты – это я! Если не мы их, то они нас») – так марксистко-ленинские идеологи обучали ощущать себя пролетарский класс, а затем весь советский народ. «Раздавим фашистскую гадину!» – и патриотичный Арлекино с мясом вырывает из уха подростка серьгу со свастикой, а затем искренне изумлен, когда остриженный хиппи его самого называет фашистом. «Все вокруг были против тебя. Значит, ты не прав. Потому что все не могут быть неправы,» – воспроизводит он ему в ответ хрестоматийную логику, согласно которой «справедливое большинство» имеет право судить и возвращать в стадо «заблудшее меньшинство»…

Механика насилия

При этом Арлекино в фильме В. Рыбарева и Ю. Щекочихина – объемный и сложный (влюбленный, идейный, страдающий от приступов депрессии и мизантропии) персонаж. Сам режиссер объяснял суть своего героя в романтических тонах, говоря, что на самом деле его фильм – о сильной жажде любви.

Как и для главных героев, для авторов истинными «машинами насилия» являются «деловые хозяева жизни». Признаки их привилегированности сегодня покажутся несерьезными – это белые «Жигули», а также возможности попасть в ресторан, выпить коктейль в баре и снять девушке квартиру. Однако, согласно авторскому посылу, пугающая суть «деловых» – уверенность в своем праве на собственность, за которую они готовы уничтожить любого, кто на нее посягнет. В роли личной вещи выступает девушка, а жестокая сцена ее изнасилования оказывается публичным актом унижения и присвоения.

Изнасилование как шоковая кульминация сюжета – повторяющийся мотив перестроечного кино («Дорогая Елена Сергеевна», «Авария – дочь мента»). Частично это можно объяснить экранным открытием жестких форм сексуальности, однако насильники (как правило, это коллектив), похоже, не получают сексуального удовольствия. Скорее эти сцены становятся отражением самого страшного открытия периода перестройки: советское общество всегда было пронизано насилием над человеком-вещью. А также способом указать на того, кто перенимает эстафету насилия – уже не партия и не КГБ, а их дети и дружественные им собственники, они же – «преступные группировки». Начавшийся передел собственности и грядущий «дикий капитализм» настолько пугает и отвращает, что воспринимается в тонах изнасилования над «униженным и оскорбленным» (его символом и оказывается женщина, которой в системе цепного насилия не принадлежит даже ее тело).

Одни зрители говорили, что «Меня зовут Арлекино» – это «сама жизнь», другие переживали увиденное как шок. Но публицистический посыл фильма был очевиден всем зрителям и критикам. Снять порождаемую подобными фильмами тревогу помогла пришедшая им на смену «черная волна» 90-х, где насилие и изнасилование, агрессия и отчуждение героев, а также мрачная «низовая» повседневность стали частью новой эстетики, признанной, названной и обруганной критиками как «чернуха».

Юродивый беларус на обочине

Основное действие драмы «Меня зовут Арлекино» проходит в городе Гродно. Там же четыре года назад снимали комедию «Белые росы» - не менее популярный фильм, отразивший общество «застоя» таким, каким оно было радо себя увидеть. Это был мир добрых, чудаковатых и вполне самодостаточных людей, который не делился на столицу и провинцию, где не было места социальным конфликтам и зависти, а также социальной иерархии и КПСС.

Позднесоветский мир в «Меня зовут Арлекино» – это система провинций и обочин: Гродно – провинция Москвы, станция Поречье – это обочина Гродно. Героям фильма очевидно: для того, чтобы чего-то добиться, нужно поехать в Москву, а для этого нужны «связи» или придется унизительно продаваться. Поэтому Арлекино остро чувствует безысходную предопределенность своей судьбы и не сомневается, что его ждет «жизнь на обочине»: на полустанции, в обшарпанной коммуналке, затем, возможно, в тюрьме.

Однако есть в фильме персонаж, который занимает настолько низкое социальное место, что обретает свободу от этого мира. Это Стась – бомж, поэт и беларус неопределенного возраста. Он говорит то на трасянке, то на русском, то на белорусском и пишет стихи, темные и непонятные (одно из его произведений называется «Я бы а ну вас»). Его сознание будто разорвано: Стась то читает газеты («Дар хорошего писателя – противостоять ударам критики. Продолжаю писать»), то стихи Беранже («Да будет для изгнанника наш край родным…»), то рассказывает про народные традиции (“Памірае чалавек, што па народнай традыцыі ўспрымаецца як вяртанне дадому”), от которых переходит к теме «барацьбы супярэчнасцей». Арлекино, который иногда заходит к Стасю поговорить, говорит о нем: «Он или дурной, или очень умный. Ему ничего не надо». Он, действительно, то ли стоик, то ли сумасшедший, то ли притерпевшийся ко всему беларус, живущий в землянке в надежде, что зима тоже будет теплой: «Цяпер цепла, так можа быць і зіму так…»

«Меня зовут Арлекино» – последний кассовый фильм всесоюзного значения от «Беларусьфильма», а образ Стася – финальная точка в советской истории национального беларусского кино. Если самый первый национальный фильм «Лесная быль» оптимистично и задорно утверждал пассионарность нации, то через 60 белорусское кино проговаривается о том, что от нее осталось: беларус-юродивый на обочине Большой истории, живучий, неприкаянный и свободный. В последних кадрах фильма Стась сидит с пачкой своих стихов на железнодорожной платформе и читает их внимательной девочке: «Ох, заспяваць бы, не паміраць бы…».

http://n-europe.eu/tables/2012/03/09/menya_zovut_arlekino_%E2%80%93_shokovyi_film_pro_prisheltsev





Collapse )

==========================================================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

==========================================================