April 7th, 2018

Перестройка

Документальный фильм «Риск» (1987) режиссера Дмитрия Барщевского.

Речь в фильме об истории создания ракетного оружия.

Герои - конструкторы, ученые, военачальники, космонавты, летчики-испытатели, политические деятели:

Сталин, Черчилль, Эйзенхауэр, Хрущев, Горбачев, Рейган.



=================================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

==================================
Перестройка

Андрей Сахаров: "Горбачев показался мне умным и сдержанным человеком, находчивым в дискуссии".

Из книги А.Д. Сахарова "Горький, Москва, далее везде":

"15 января 1988 года состоялась встреча представителей Международного фонда за выживание и развитие человечества с М.С. Горбачевым. Со стороны Фонда присутствовали директора, некоторые приглашенные Велиховым, Визнером и исполнительным директором Рольфом Бьернерстедом лица, в их числе Арманд Хаммер и Стоун, и некоторые работники аппарата Бьернерстеда.

Нас попросили подождать в комнате, соседней с той, где должно было проходить заседание. За пять минут до начала вышел Горбачев и сопровождающие его лица, он за руку поздоровался с собравшимися, обменявшись с некоторыми несколькими словами. Я сказал, что благодарен ему за вмешательство в судьбу мою и моей жены: "Я получил свободу, одновременно я чувствую возросшую ответственность. Свобода и ответственность - неразделимы". Горбачев ответил: "Я очень рад, что вы связали эти два слова". Мы прошли в зал. После выступления Горбачева с краткими речами выступили Велихов, Визнер, некоторые "рядовые" директора (в их числе Лихачев и я) и некоторые приглашенные лица. Я в своем выступлении сказал, что значение Фонда связано с его независимостью от государственного аппарата какой-либо страны, от организаций и структур, преследующих частные цели. Я рассказал о предложенных мною темах (кроме подземного расположения ядерных реакторов, я не успел об этом упомянуть в выступлении, но после собрания подошел к Горбачеву и сказал отдельно).

Центральным в моем выступлении был вопрос о сокращении срока службы в армии. Я передал Горбачеву составленный в декабре-январе по моей просьбе список еще оставшихся к тому времени в заключении, ссылке и психбольницах узников совести. К сожалению, этот список был составлен несколько небрежно и неудачно, отчасти по причине очень больших трудностей в получении достоверной информации, отчасти же в силу недостаточной серьезности тех бывших узников совести, кто этим занимался. По моему мнению, эта небольшая печальная история тоже является одним из проявлений внутренней дезориентированности их в новых условиях. В списке не было конкретных данных по делам указанных там лиц. Я в своем выступлении сказал, что у меня есть список, и послал его Горбачеву по кругу (нас рассадили вокруг большого мраморного стола в форме овала, в центре которого на уровне пола находилась великолепная цветочная ваза или клумба). Список оставил у себя сидевший недалеко от меня человек. Заметив мой изумленный взгляд, Горбачев сказал, что это его советник (я потом узнал, что его фамилия Фролов). Этот список был передан в Прокуратуру СССР. Нам несколько раз звонил по поводу списка заместитель Генерального прокурора Васильев. Возможно, список сыграл какую-то роль в судьбе некоторых освобожденных в 1988 году узников совести.

В конце собрания с речью выступил М.С. Горбачев. Кратко сказав о том значении, которое он придает Фонду как международной организации, созданной в духе принципов нового политического мышления, большую часть своего выступления он посвятил скрытой, иногда явной дискуссии со мной (и с другими сторонниками более радикальной политики). Горбачев подчеркивал опасность спешки и перескакивания через необходимые промежуточные этапы. В связи с проектом сокращения срока службы в армии он сказал об опасности и бесполезности односторонних актов СССР в области разоружения, сославшись на недавний опыт моратория на проведение испытаний (по-моему, пример не убедителен. Для анализа последствий такого гигантского беспрецедентного шага, как двукратное сокращение срока службы в армии, с последующим переходом к профессиональной армии, - аналогии вообще мало пригодны).

Это была моя первая личная встреча с М. С. Горбачевым. До этого я только говорил с ним по телефону в декабре 1986 года. Потом, в 1989 году, было еще несколько встреч, о которых я буду писать. Мое первое личное впечатление о Горбачеве было в основном благоприятным. Он показался мне умным и сдержанным человеком, находчивым в дискуссии. Линия Горбачева представлялась мне тогда последовательно либеральной, с постепенным качественным наращиванием реформ и демократии.

Конечно, я был не удовлетворен половинчатостью, иногда противоречивостью некоторых действий руководства и порочностью некоторых законов, например, закона о нетрудовых доходах. Но я в основном относил это за счет ограничений, которые неизбежны для любого руководителя, в особенности реформатора, за счет "правил игры", присущих той среде, в которой делал свою карьеру и находился Горбачев. В целом я видел в Горбачеве инициатора и достойного лидера перестройки. Отношение Горбачева ко мне показалось мне уважительным, и даже со скрытым оттенком личной симпатии.

http://sdamzavas.net/3-75213.htm



Фрэнк фон Хиппел (Frank von Hippel), физик-теоретик, профессор Принстонского университета (Public and International Affairs Woodrow Wilson School, Princeton University):

Сахаров был великим ученым, но он был еще более великим человеком. В январе 1988 года я присутствовал – наряду с еще несколькими иностранцами – на самой первой встрече Сахарова с Михаилом Горбачевым. Каждый из участников этой беседы мог задать свой вопрос главе советского государства.

Когда очередь дошла до Сахарова, он напомнил Горбачеву, как тот позвонил ему в Горький и сообщил, что Сахаров свободен. После этого Сахаров призвал: «Михаил Сергеевич! У меня с собой перечень политических заключенных. Пожалуйста, дайте им свободу». Для Сахарова было недостаточно того, что он на свободе – ему было важно добиться свободы для других людей.

https://www.golos-ameriki.ru/a/about-sakharov-2011-05-20-122365104/234742.html

МС о Сахарове:

П.П. Когда Вы впервые услышали о Сахарове? Как Вы познакомились с его мнениями – читая его статьи, книги, через изложение в западной печати, в материалах КГБ, через чьи-то пересказы и т.п.? Какова была Ваша реакция? Было ли что-то созвучное Вашим собственным размышлениям?

М.С. Я услышал об Андрее Дмитриевиче Сахарове тогда же, когда и большинство советских граждан – во второй половине 1960-х годов. Конечно, в печати его имя не упоминалось, его высказывания замалчивались, но его мнение становилось известно. Я узнавал его, так сказать, в изложении, в передаче других людей. Говорили о том, что это выдающийся ученый, один из создателей нашего ядерного щита, обсуждали его мысли и высказывания. И я бы сказал, что многие из этих мыслей уже тогда были довольно широко распространены в обществе. Стремление к более демократическим, свободным формам жизни, требования перемен тогда еще не достигли такого накала, как в начале в 80-х годов, но люди задумывались, сомнения и вопросы возникали постоянно.

Потом в нашей печати стали появляться разоблачительные статьи о Сахарове, но они не давали представления о действительном содержании его статей и интервью. Мне хотелось больше узнать об этом человеке, и представившийся случай дал мне такую возможность.

Это было летом, теперь уже не помню точно год, когда в Кисловодске отдыхал академик П.Л. Капица – человек авторитетный и даже легендарный. Возможность познакомиться и поговорить с ним была для меня важной. Мы говорили о многом, и в том числе об академике Сахарове. Я спросил, что происходит, почему у Сахарова возникли проблемы. Капица ответил, что большие проблемы у Сахарова возникли из-за его письма в ЦК КПСС. Я отметил про себя, что, хотя сам являюсь членом ЦК, письмо я не читал, нам о нем даже не сообщили. Из рассказа Капицы я понял, что в этом письме речь идет о демократизации, о мирном сосуществовании и конвергенции систем, о необходимости уменьшения военных расходов. Это было предостережение человека, который создавал оружие чудовищной силы, думал о последствиях этого и пришел к выводу, что надо менять отношения СССР и США. С этого все началось.

Капица говорил о заслугах Сахарова в науке и обороне, о том, что засекреченность мучает его, что человек хочет высказаться, но наталкивается на невнимательное отношение к себе. Действительно, письмом занимались чиновники ЦК, и далеко не самые прогрессивно мыслящие, ну и, конечно, КГБ. С Сахаровым даже нормально не поговорили. Наверняка идеологические начальники, М.А. Суслов, считали, что Сахаров лезет не в свое дело.

Что было потом, известно: Сахаров резко высказался по поводу ввода советских войск в Афганистан, и это послужило основанием для его высылки из Москвы в Горький. Что тут сказать? Я вспоминаю, как я сам реагировал на эту военную акцию. Я отдыхал тогда на юге, там же был Эдуард Шеварднадзе, и оба мы были, мягко говоря, удивлены тем, что было сделано и как это было сделано. Даже многих членов политбюро не спросили и не проинформировали. И мы уже понимали, что это – признак тяжелой болезни системы. И, по крайней мере, в данном конкретном случае возникла мысль: «Так дальше жить нельзя». Потом она только усиливалась.

П.П. Как Вы пришли к мысли о необходимости дать возможность Сахарову вернуться из Горького в Москву? Было ли это решение кем-то «подсказано»? Трудно ли было провести его через политбюро?

М.С. Точно могу сказать, что это решение не было кем-то подсказано, хотя имя Сахарова иногда упоминалось в моем кругу. Решение о высылке Сахарова из Москвы – а, по сути, о лишении его свободы – мне казалось несправедливым, незаслуженным, к тому же принятым келейно. Я знал, какую реакцию оно вызвало в Академии Наук, среди интеллигенции, вообще у многих людей. Конечно, надо было прекратить эту несправедливость. Но я все-таки попросил дать мне досье, чтобы посмотреть, как обосновывалось это решение. И через несколько дней мне доложили, что никакого «досье», собственно, нет и, стало быть, никакого обоснования тоже нет. Приняли это решение «на ходу», без серьезного анализа. Меня это поразило. И я поставил вопрос на Политбюро – потому что надо было принять правильное решение, и принять его подобающим образом.

Никакого сопротивления со стороны других членов Политбюро не было. Более того, как мне показалось, они искренне высказались за то, чтобы Сахаров смог вернуться в Москву, приступить к работе, жить нормально, без ограничений. Единственный вопрос, который вызвал дискуссию – как это «организовать», как объявить и так далее.

П.П. Как возникло решение позвонить Сахарову и лично сообщить ему о принятом решении?

М.С. Я считал, что так будет правильно. Но в ходе разговора на Политбюро обсуждались и другие варианты – например, поручить президенту Академии Наук сообщить об этом Андрею Дмитриевичу. Но когда я сказал, что будет правильнее мне самому позвонить ему в Горький, сообщить о решении, поговорить, то все поддержали. Кстати, потребовалось какое-то время, чтобы связисты КГБ установили связь, но разговор состоялся, и он мне запомнился.

Андрей Дмитриевич был очень взволнован, даже возбужден, его переполняло то, что он обязательно мне хотел сказать, и я должен был его сначала как-то успокоить, чтобы сказать главное: Политбюро приняло решение о том, что он может возвращаться в Москву. Я сказал: у вас есть квартира, работа, и я уверен, что вы сможете нормально работать, заниматься всеми делами. Сахаров выслушал и сразу же стал говорить о том, что не давало ему покоя: «Михаил Сергеевич, я прошу вас отпустить узников совести, которые находятся сейчас заключении». Он приводил факты, называл имена, торопился, и мне, откровенно говоря, было трудно продолжать разговор на таких эмоциях, хотя стремление Андрея Дмитриевича помочь конкретным людям не могло не вызвать уважения. Я сказал ему, что в этих делах мы будем безотлагательно разбираться, и у меня действительно было такое намерение: в стране, где происходят перемены, расширяется гласность, люди не должны сидеть в тюрьме за свои взгляды, за выражение своего мнения. А для Сахарова главное было, чтобы это дело не заволокитили, поэтому он так нажимал.

П.П. Рассчитывали ли Вы на сотрудничество с Сахаровым, его поддержку в делах перестройки? В какой мере можно сказать, что Сахаров был Вашим сторонником, или он все-таки тяготел скорее к «непримиримой оппозиции»?

М.С. Я не говорил с ним о поддержке, но я, безусловно, был уверен, что такой человек должен быть включен в происходящий процесс. И это произошло. В те годы все менялось очень быстро, и то, что Андрей Дмитриевич действительно «включился» очень быстро, никого не удивило. Это было частью перестройки, частью тех перемен, которые раньше казались немыслимыми, а теперь шли быстрее, чем он предполагал даже в самых смелых своих статьях и предложениях: появилась гласность, свобода слова, свободные выборы, решались волновавшие Сахарова проблемы разоружения, экологии.

Стали создаваться неправительственные организации. Мы встретились с ним на конференции одной из таких новых организаций – Фонда за выживание и развитие человечества. Поздоровались, и Сахаров сразу стал говорить о людях, еще остававшихся в заключении по обвинениям политического характера. Надо сказать, что у него были основания для беспокойства, потому что КГБ требовал от большинства из них заявления с просьбой об освобождении, а люди были уверены, что с ними поступили несправедливо и не хотели подписывать такие просьбы. Но, как вы знаете, вскоре все эти люди вышли на свободу.

Когда Сахаров был избран на Съезд народных депутатов, у него появилась возможность и на заседаниях съезда, и в средствах массовой информации высказывать свою позицию по всем вопросам. Он предложил свой проект конституции «Союза Советских Республик Европы и Азии». В нем было много интересного, мысли и предложения Сахарова шли в русле того, что мы тогда делали. И поэтому я считал его союзником. Его формулировка тогда была такова: я поддерживаю Горбачева, но не безоговорочно. Но я и не просил о безоговорочной поддержке. И я был признателен за такую позицию Сахарова.

Андрею Дмитриевичу, видимо, много обо мне говорили разного, нашептывали. В этой связи вспоминается такой эпизод. После заседаний Съезда я часто подолгу оставался в здании, готовился к следующему дню иногда чуть ли не до полуночи. В один из таких дней, когда я выходил через зал заседаний, я увидел недалеко от сцены, где размещался президиум, Андрея Дмитриевича. Он после заседания все это время дожидался меня, а мне об этом мои люди не доложили (таков аппарат!), за что я их отругал. Он сказал мне, что хочет поговорить. Я спросил его, как ему съезд, согласен ли он, что «процесс идет» и набирает силу. Он согласился. О чем вы хотите поговорить, спросил я. Андрей Дмитриевич сказал, что его тревожит то, что он слышал: оказывается, говорят, что на меня можно давить, использовать против меня какие-то факты коррупции, связанные с моей деятельностью на Северном Кавказе. Я ответил: «Андрей Дмитриевич, вы можете спать спокойно, ничего подобного Горбачев никогда не делал». По его реакции я понял, что он отнесся к моим словам с доверием.

Сложности возникали еще потому, что Андрей Дмитриевич как депутат претендовал на особое отношение к себе. Конечно, для этого у него были основания, но я как председательствующий должен был учитывать и другие мнения. Андрей Дмитриевич часто становился в очередь у микрофона. Просил слова. Я говорил ему, что слово будет ему предоставлено, и обычно он выступал. В один из дней, когда подавляющее большинство депутатов требовало закрытия прений, он настаивал, чтобы ему дали слово, и я, вопреки мнению большинства, дал слово на пять минут. Но прошло десять минут. Он продолжает выступать, депутаты и президиум недовольны, он продолжает, несмотря на мои обращения к нему. В конце концов я сказал: «Выключите микрофон». Много было на этот счет разговоров, но думаю, это был не более чем эпизод. Я продолжал рассматривать Сахарова как союзника по перестройке.

П.П. Что в мыслях и высказываниях Сахарова до перестройки и во время ее кажется Вам актуальным, не утратившим значения?

М.С. Думаю, прежде всего, общая демократическая направленность его мыслей. Конечно, во второй половине 80-х годов, и даже раньше, этот демократический вектор имел поддержку большинства политически активной части нашего общества. Но приходится признать, что сейчас положение изменилось, и многие, кто прежде поддерживал демократию или называл себя демократом, говорят, что России нужна твердая рука, что можно авторитарными методами провести модернизацию экономики и технологий. По-моему, Сахарову такая позиция была бы абсолютно чужда. Все-таки на первое место он ставил человека – и права и свободы человека вообще, и судьбу отдельного человека. Это очень важно, это во многом было проигнорировано в последующие годы, и сейчас нам надо снова к этому поворачиваться.

Думаю, очень важны суждения Сахарова о разоружении, решении глобальных проблем человечества – энергетической, экологической. Причем он понимал, что путь к этому сложный. Нужно не просто ядерное разоружение, а демилитаризация мышления и политики. Я в последнее время много об этом думаю и пишу – надо избавляться от милитаристского наследия ХХ века.

Андрей Дмитриевич оставил очень серьезные размышления об энергетической проблеме, о роли ядерной энергии, которая ему представлялась промежуточной. Это очень актуально сегодня, когда осознана необходимость идти к «низкоуглеродной» экономике, но полностью заменить ископаемое топливо в обозримой перспективе не получается. Поэтому, видимо, придется заняться развитием безопасной ядерной энергии, как и предлагал Сахаров.

П.П. Может быть, самый трудный вопрос: как, по Вашему предположению, отнесся бы Сахаров к событиям последующего периода, если бы прожил дольше: к распаду Союза, расстрелу парламента, тяжелым последствиям для большинства людей обвальных реформ 90-х годов?

М.С. Действительно трудный вопрос. Я не хотел бы «выстраивать сценарии». Но думаю, что его роль была бы позитивной. Думаю, он был бы против раскола в демократическом движении, который усилился в 1990-1991 году. Были люди, которые его намеренно обостряли, но Сахаров, как мне кажется, его не хотел.

Не знаю, какова была бы его непосредственная реакция на распад Союза, но уверен: он тяжело переживал бы его последствия для людей. Ведь практически повсюду это привело к массовым нарушениям прав граждан. Права человека были для Сахарова не лозунгом. Но именно в этой области последствия во многих республиках очень тяжелые. И конечно, я не могу представить себе, чтобы Андрей Дмитриевич аплодировал расстрелу парламента в октябре 1993 года. Надо исходить из того, что Сахаров занимал нравственную позицию. Таким он мне запомнился.

http://www.pavelpal.ru/node/872?fbclid=IwAR0VJR1qIxO2oNYeAjEOrK-VS4_0htWR9zTEWYZNOkHCNJs__bRHco2Xt7w

Павел Палажченко:

"Политический святой"

https://profile.ru/archive/politicheskiy-svyatoy-123783/




Сахаров в годы Перестройки

http://biofile.ru/his/26938.html









=================================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

==================================
Перестройка

Полная расшифровка импровизированной пресс-конференции Сахарова после его освобождения из ссылки.



Прибытие поезда

Тридцать лет назад к перрону Ярославского вокзала подошел поезд № 37 из Горького. Он привез Андрея Дмитриевича Сахарова из ссылки.

21 декабря 2016
Юрий Рост
Новая газета.



Сахаров побыл с нами три года и ушел…

Теперь я не стану говорить о его роли в нашей жизни, хотя, думаю, она велика, даже если вы этого не замечаете. В моем же сознании, в оценках событий и людей Прибытие Поезда значит очень много. Но мне и повезло. Я встретился с Андреем Дмитриевичем еще в марте семидесятого года. Когда в нас, ну ладно, во мне — пусть поздновато — только просыпались слух и зрение. Сахаров поразил тогда невозможностью сговора с собой. Он был не учитель, не гуру и не пример для подражания. (Можно быть честным и справедливым, но возможно ли подражать этому дару? А как подражать выдающемуся уму и соболезнующему сердцу?) Он был Человек, полагающий основы несбыточно простой и достойной жизни.

…Как давно это все было. Как долго мы жили без него. И как теперь уже долго мы без него живем. Постепенно привыкаем… Так, к дате, вспомним. Как бы порядочно… А в повседневной жизни мысль о нем как-то и неуместна — будоражит память. Все талдычит она, эта мысль, нам что-то беспокойное, неуютное, мешающее приспосабливаться к окружающей нас среде агрессивного конформизма. И многих, знаете, она приспособила (среда-то), из прошлых передовых, из борцов за всеобщее, равное и разное… Сильных довольно людей. Они сумели преодолеть иную мысль, дарованную Богом, видимо, ненадолго.

Но вернемся, однако, назад, в декабрь восемьдесят шестого… Узнав случайно о возможном возвращении Сахарова, я обзванивал всех, кто, как мне показалось, может знать, каким поездом и когда приезжает Андрей Дмитриевич. Никто не знал. Наконец, я позвонил в мастерскую Мессерера, полагая, что он или Белла Ахмадулина вдруг владеют необходимой мне информацией.

— Борис, ты случайно не знаешь, каким поездом завтра из Горького приезжает Академик?

— Академик в высоком нравственном смысле? — спросил Мессерер.

— В высоком нравственном.

— Увы, не знаю… Но встречать надо.

Я встретил.

Не с первого раза. Из Горького в Москву приходило три состава. В четыре утра, в шесть и в семь. Три состава — три поездки.

— Куда тебя носит всю ночь? — спросил бы белокурый друг, если бы он был рядом. Но рядом был друг другой масти, и его не очень волновало, куда меня носило ночью.

С третьего раза я встретил поезд. Оказавшись в толпе иностранных (других не было) журналистов, я без вспышки сфотографировал то, что видел, и записал на магнитофон то, что слышал. Никогда раньше я не печатал расшифровку этого ночного интервью. Сегодня — впервые.

Читайте! И обратите внимание на то, что сказал Сахаров освободившему его Горбачеву об Анатолии Марченко и политзаключенных в первой фразе после слов благодарности. Подумайте, что бы сказали вы.



Первой из вагона выходит Елена Георгиевна Боннэр. На нее направлены камеры и микрофоны иностранных корреспондентов (из советских на вокзале, кроме меня, журналистов нет. — Ю. Р.). Щелкают фотоаппараты, вспыхивают блицы.

Боннэр (ворчливо, не поднимая головы): Что вы меня снимаете? Сейчас выйдет Андрей Дмитриевич, его и снимайте.

В проеме двери появляется Сахаров с тяжелой сумкой, которую у него тут же отбирает художник Борис Биргер, приехавший встречать. Толпа плотно придвигается к Сахарову.

Биргер: Сзади не давите! Дайте пройти носильщику!

Голоса не персонифицированы. Все, кроме моего, — с разными иностранными акцентами. Повторяющиеся вопросы я отредактировал:

— Андрей Дмитриевич, кто вас защищал в Горьком?

А. Д.: Защищали ученые, государственные деятели, общественные деятели. Защищали просто друзья, защищали мои дети, защищал… Наконец, защищала моя жена. Да, именно эта защита сделала возможным наше освобождение.

Носильщик (скандально): Да расступитесь вы! Что топчитесь, как… (неразборчиво).

— Как вы себя чувствуете? Какие планы у вас?

А. Д.: Я — ничего, жена в плохом состоянии приехала, ноги ее болят. Ну, болезнь у нее, ноги — наверное, последствие еще контузии военной.

— Как вы относитесь к политике Горбачева?

А. Д.: В вопросах политики я пока еще не разобрался, как говорится. Но я очень заинтересован всем тем, что происходит в стране. И хочу составить свое мнение.

— Вы будете в Москве или предполагаете дальше поехать?

А. Д.: Я не предполагаю, что мне будет разрешено, и я не претендую на это.

— Андрей Дмитриевич, чем вы собираетесь заниматься?

А. Д.: Я занимаюсь космологическими проблемами и теорией элементарных частиц. Я буду также заниматься проблемой управляемой термоядерной реакции. Все-таки надеюсь вновь вернуться к ней.

— Андрей Дмитриевич, что вы думаете об Афганистане сейчас?

А. Д.: Я считаю, что это — самое больное место в нашей международной политике. И я надеюсь, что будут более решительные меры приняты в этой области. Я на это надеюсь. Более кардинально… (БИРГЕР: Держитесь немножко дальше. Так нельзя!) Но это сейчас все понимают (шум… обрыв записи).

— А вы ждали освобождения?

А. Д.: Сейчас я этого не ждал.

Голос (присутствует акцент): Весь мир ждет ваши слова. А мы кадр не получили пока, будьте добры, постойте… Вот здесь, на месте, со всеми. Будьте добры. Давайте (шум). (ГОЛОСА: Остановитесь все. Стоп! Шире круг. Чуть-чуть пошире встаньте все…)

— Как вы узнали, что можете вернуться?

А. Д.: Пятнадцатого числа установили телефон — неожиданно, ночью. Мы даже немножко испугались. А шестнадцатого в три часа позвонил Михаил Сергеевич Горбачев. Сказал, что принято решение о моем освобождении, что я смогу вернуться в Москву и сможет вернуться в Москву БоннЭр, как он сказал (неправильно назвал фамилию моей жены). И я ему сказал, что мои… что я ему благодарен за это решение, что мои чувства очень смутные, потому что это совпало с огромной трагедией — со смертью Анатолия Марченко, замечательного человека, героя борьбы за права человека. И я ему напомнил о своем письме от девятнадцатого февраля об освобождении узников совести, людей, пострадавших за убеждения и не применявших насилие. И сейчас, после смерти Марченко, мои мысли об этом — еще более напряженные, более трагические. Потому что кто следующий? Кто погибнет следующий? Это недопустимо для нашей страны — то, что у нас есть узники совести, люди, страдающие за убеждения.

Я постараюсь приложить максимум усилий для того, чтобы это прекратилось. Все, что зависит от меня…

— Что вы испытываете?

А. Д.: Я очень рад, что я в Москве. Я считаю, что… Я, конечно, отвык от шума, отвык от людей, для меня такая масса людей — это непривычно, и создается какое-то ощущение стресса. Но я понимаю, что мое освобождение — это очень важное событие. Извините.

— Какой у вас план на сегодня?

А. Д.: Что? (Шум, крики: Пропустите пассажиров! Что вы тут устроили?!) А, я иду домой, немного отдыхаю, потом еду на семинар в Физический институт Академии наук, где я работаю.

Голос: Андрей Дмитриевич, постойте с нами… постойте с нами пять секунд…

Биргер: Он не может больше, вы понимаете, господа, или нет?! Дайте пройти! Чуть-чуть пошире встаньте!

А. Д.: Я больше не могу. Я уже сказал все, что я могу сказать…

(Слышны реплики: Что они все топчутся на перроне?.. Обрыв записи

=================================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

===================
Перестройка

Юрий Рост: "Визит президента".

Новая газета
13 мая 2016

К десятилетнему юбилею исторической встречи Михаила Горбачева и кровельщика Ивана Духина в «конюшне» на Чистых прудах.



Написано давно: став главным, Горбачев подружился с Ефремовым, проявив хороший вкус к художественному типу. Он даже после спектакля сказал Олегу Николаевичу, что вот, мол, скоро раскрутит маховик в обратную сторону и заживем по-человечески.

Маховик оказался тяжелым, потому что в нем бежали, как в беличьем колесе, подданные, не желавшие ни останавливаться, ни сворачивать с избранного когда-то для них пути.

Горбачев смог затормозить маховик, и этого оказалось достаточно, чтобы внести коренные изменения в историю мира, страны и каждого из нас.

Он довольно успел, и многое (впервые на моей памяти) — хорошо. Правда, не остановил Сумгаит, Вильнюс, Тбилиси, просмотрел путч. Но (!) разрушил стену между людьми и народами, вернул Андрея Дмитриевича Сахарова, объявил гласность — предвестницу свободы слова, закончил Афганскую войну.

Горбачев создал реальные условия для своего свержения, испытал унижения узника от своих товарищей по партии и обрел достоинство человека, пережившего горький опыт.

Он выдерживает юмор по отношению к себе и с известным юмором относится к тем, кто ему симпатичен. Рецидивы государственного мышления порой бросают тень на его лицо, но приступы проходят быстро. Его Преодоление восхищает. Он единственный из отечественных руководителей, кто во времени не потерял, а, напротив, обрел или сохранил лицо. Он вызывает сочувствие с пониманием и с годами стал сам способным испытывать эти чувства.

Страна между тем ему не простила того, что он создал предпосылки для свободной жизни. И не воспользовалась ими.

Тяга к свободе всегда была сильной стороной нашего народа, хотя он постоянно стремился найти себе хозяина, который даст ему возможность мечтать о свободе. Лучше, если только мечтать, чтобы не убить будущего.

Написано теперь: на юбилее замечательного писателя и одного из самых достойных людей современной России Бориса Васильева автором этой заметки Президенту СССР в устной форме было передано приглашение посетить мастерскую, именуемую «конюшней», поскольку когда-то чаезаводчик Боткин держал в этой пристройке лошадей.

Приглашение было принято. Оговоренное присутствие Дмитрия Муратова («Новая газета») автоматически обусловило регламент «на троих». Время встречи — 14.00 в субботу.

В 13.45 появился Дмитрий Андреевич, который, оглядев стол и найдя его достаточным, налил стопку, однако выпивать не взялся, а отправился встречать высокого гостя. Президент СССР появился в 14.00 с плетеной корзинкой в руках. Из корзинки, покрытой салфеткой, были последовательно извлечены: бутылка водки тамбовского розлива, свежие мытые помидоры, свежие мытые огурцы с отрезанными попками, достаточное для закуски количество ломтиков испанской ветчины хамон, блинчики с мясом и десяток крутых яиц.

Дверь мастерской была открыта настежь. Охрана президента была отпущена отдыхать. Слух услаждали Элла Фитцджеральд, Скотт Джоплин и другие мастера джазовой культуры, любимые, как оказалось, всеми присутствующими.

Разговор о судьбе, любви и вообще был искренним и равным.

Время от времени участники встречи в соответствии с регламентом проводили тестирование авторских настоек: на черной смородине, на вишне, на смородиновых почках (нежнейшая!), на можжевеловой ягоде. После дегустации гордости коллекции — на белых сухих грибах — М.С. окончательно признал антиалкогольный указ исторической ошибкой.

Осмысливая ее, Горбачев взял из лукошка крутое яйцо и задумался, но не как гоголевский Кифа Мокиевич, задавший себе какой-нибудь подобный вопрос: «Ну а если бы слон родился в яйце, ведь скорлупа, чай, сильно бы толстая была, пушкой не прошибешь; нужно какое-нибудь новое огнестрельное орудие выдумать». А совсем иначе задумался — конструктивно: каким, к примеру, образом пригласить яйцо к сотрудничеству? И скоро способ был найден: с балтийской килечкой пряного посола (обезглавленной, увы), с тонким срезом, словно из лилового дыма, крымского лучка, при гуманитарном участии стопочки запотевшей можжевеловой. Однако едва достало нам прийти к консенсусу по этому вопросу, как ровно в этот момент в распахнутую дверь вошел мой друг, Иван Андреевич Духин — кровельщик высшего разряда и энциклопедист, историк колокольного дела в России, поразительной деликатности человек.

Несколько смутившись высокого собрания, Андреич хотел было ретироваться, однако был подвергнут презентации, поскольку в этот день из типографии Грошева в «конюшню» была доставлена свеженапечатанная книга Духина о московских колокольных заводах, о чем автор еще не знал.

Михаил Сергеевич, произнеся краткую (sic!) речь, вручил Ивану Андреевичу сигнальный экземпляр, после чего, предварительно взяв в оборот запотевший должок, они сели друг напротив друга и в течение полутора часов обсуждали исторические аспекты и предпосылки, не брезгуя фактами, поскольку оба обладали отменной памятью.

— Так и так, Михаил Сергеевич! — говорил Иван Андреевич.

— Да к тому же еще и эдак, Иван Андреевич! — вторил ему Михаил Сергеевич.

И всё на «вы».

— А не напоминаете ли вы современную иллюстрацию сказки «Ленин и Печник»? — заметил Муратов, доселе молчавший. — Президент и Кровельщик.

Собеседники терпеливо улыбнулись и хотели было вступить в комментарий к замечанию, однако внезапно были отвлечены запахом.

Жареная баранья нога, известно, не такой уж мастер пахнуть. Однако эта, нашпигованная свиным салом с одесского Привоза, чесноком, предварительно обвалянным в соли и перце; и солью, и перцем же натертая, прежде чем попасть в духовой шкаф, а уж в шкафу, чтобы не просохнуть, постоянно опрыскиваемая дружественным грузинским вином «Мукузани», запах издавала такой, что Михаил Сергеевич на лету остановил дискуссию. А поскольку вкус баранины соответствовал запаху, то некоторое время собравшиеся провели в молчании, лишь поднятием глаз к потолку выражая оценку достоинства предмета.

Скоро Иван Андреевич, сказавшись занятым, покинул общество, Михаил Сергеевич, откинувшись на венский стул фирмы «Тонет», найденный Духиным на помойке и им же реставрированный, сказал Муратову:

— Я же, Димитрий, побеседовав с Иваном Андреевичем, не скажу тебе с уверенностью, кто тут Ленин, а кто — Печник.

Вечер продолжался. Совместными усилиями были спеты русские и украинские песни (не все). Михаил Сергеевич обнаружил слух, приятный голос и знание слов. Оказалось, что хорош он и в танце…

Давно горели фонари. Ветер загонял в дверь теплый весенний воздух. «Битлз» услаждали слух, не мешая разговорам.

— Нравятся они мне, — сказал президент.

— А вы возьмите диск себе.

— А и возьму!

От других подарков он отказался, впрочем, не помню, предлагал ли. Но я пожелал ему здоровья, теплых вечеров и встреч с хорошими людьми.

А хоть бы и такими, например, как мы с Муратовым.

https://www.novayagazeta.ru/articles/2016/05/13/68578-vizit-prezidenta

Перестройка

Курс - на Перестройку!

7 апреля 1986 года - с посещения Куйбышева ( с января 1991 года - Самара) Михаил Горбачев начал свой визит в Поволжье.

В программе его визита в областной центр были поездки на завод «Прогресс» и металлургический завод, на станкостроительное производственное объединение, на шоколадную фабрику «Россия» и на швейную фабрику «Красная звезда».

В тот день на площади Революции и площади Славы в областном центре образовались невероятных размеров скопления горожан, желающих хотя бы одним глазком взглянуть на молодого лидера страны.

Несмотря на громадное число милиционеров, сотрудников КГБ в штатском и солдат из дивизии внутренних войск, выведенных на куйбышевские улицы для поддержания порядка, к Горбачёву невесть каким образом все же пробились несколько куйбышевских женщин. Они сумели передать Генсеку письменные жалобы о перебоях с продуктами в городе и о самоуправстве местных чиновников в квартирном вопросе. Горбачёв публично пообещал жалобщицам во всем разобраться и даже положил их письма в свой карман.

=========

8 апреля 1986 года - Михаил Горбачев в ходе своего визита в Поволжье посетил город автостроителей - Тольятти.

Именно тогда, на встрече с трудящимися Волжского автозавода и города генеральный секретарь КПСС впервые широко озвучил идеи перестройки. В речи, произнесенной в Тольятти 8 апреля 1986 г., М. С. Горбачев говорит, что страна уже пошла «по пути коренной перестройки всех сфер жизни общества», что необходима «глубокая, всесторонняя перестройка». «Перестройка, – продолжает оратор, – должна происходить на каждом рабочем месте, в каждом трудовом коллективе, в органах управления, в партийных и государственных органах, включая Политбюро и правительство».

Историки считают, что именно с момента тольяттинского выступления М.С. Горбачёва рядом с понятием «ускорение», которое в политический обиход было введено еще в середине 1985 года, целенаправленно встало также и слово «перестройка». Вскоре сюда же добавилось и понятие «гласность», и эти три слова стали определяющим лозунгом для всей эпохи М.С. Горбачёва.

Сопровождали генсека по Волжскому автозаводу Виктор Поляков в ранге главы Минавтопрома СССР и тогдашний генеральный директор АВТОВАЗа Валентин Исаков. Горбачеву показали главный конвейер, заводской трек, УГК (которое представлял главный конструктор Георгий Мирзоев) и другие подразделения.

Результатом этого визита было решение о создании на базе флагмана отечественного машиностроения отраслевого научно-технического центра (НТЦ) по легковому автомобилестроению, что явилось значимым событием советского автопрома.

Тольятти для провозглашения новой политики был выбран неслучайно. Молодой промышленный центр с современными предприятиями, значительным в то время научным потенциалом, с многочисленным и молодым рабочим классом, он проектировался и развивался как «образцовый» социалистический город. Тольяттинские заводы, прежде всего, Волжский автомобильный завод, относились к числу крупнейших в своих отраслях. Они часто выступали инициаторами различных экономических и технологических экспериментов, получавших развитие и на других промышленных площадках. Перестройка предполагала масштабные экономические эксперименты, связанные с полным или частичным переводом предприятий на самоокупаемость и самофинансирование, в рамках пока что еще государственного заказа. Волжский автозавод уже участвовал в эксперименте по переходу на хозяйственный расчет и показывал неплохие результаты. Его опыт предполагалось распространить и на другие предприятия.

То, что в сфере экономики произойдут изменения из выступления М.С. Горбачева следовало несомненно. Большое значение новый генеральный секретарь придавал наращиванию выпуска социально значимых товаров, и это не случайно. Традиционно в СССР приоритетной поддержкой государства пользовалась тяжелая промышленность, особенно ее оборонные отрасли. Результатом такой политики стало существенное отставание гражданских отраслей экономики не только от лучших мировых производителей, но даже от увеличивающихся требований внутренних потребителей. Середина 1980-х гг. была отмечена острым дефицитом продовольствия и товаров народного потребления, особенно в провинции. Граждане СССР содержали самую крупную в мире сухопутную армию, но не всегда могли "достать" мясо или колбасу. Наблюдались перебои в снабжении молоком и маслом. О непродовольственных товарах не приходилось и говорить. Качество потребительских товаров оставалось низким, что неоднократно подчеркивалось на самом высоком уровне.

М.С. Горбачев в своем выступлении перед трудящимися не обошел эти проблемы стороной. По его мнению, перестройка и ускорение развития экономики должны были в первую очередь сопровождаться повышением качества производимых товаров. Это должно было стать неотъемлемой частью политики ускорения. Он подверг критике действующую систему контроля качества производимых товаров через отделы технического контроля на предприятиях. Вскоре она будет дополнена независимой системой государственной приемки продукции. Начавшаяся кампания борьбы за улучшение качества продукции имела для Волжского автозавода позитивные последствия. М.С. Горбачев призвал заводчан, в рамках программы ускорения, улучшить качество выпускаемых автомобилей, выйдя на уровень лучших мировых производителей и превзойдя их. «Почему бы АвтоВАЗу не стать законодателем автомобильной моды в мире? Ориентация на превышение мировых достижений - вот что должно стать принципом советской экономики!», - призвал Горбачев. Несмотря на очевидную несбыточность пожелания, оно оказалось подкреплено рядом важных решений, итогом которых стала поставка автозаводу современного лабораторного оборудования и создание передового научно-технического центра. Так, даже в позднем советском обществе критические замечания и пожелания превращались в конкретные инициативы и проекты.

Другим объектом критики в речи стала неповоротливость действовавшей плановой модели управления государством, ее нетерпимость к экономическим новациям, что очень хорошо понимали на автозаводе. На нескольких примерах неудавшихся экономических инициатив М.С. Горбачев постарался показать глубину противоречий между стремлением трудовых коллективов улучшить показатели работы и ведомственным подходом управляющих органов, часто приводившим к удушению любой, даже перспективной инициативы. Эта проблема была не нова и хорошо известна гражданам СССР. Со времен хрущевской «оттепели» чиновники-ретрограды, не дававшие хода ценным производственным или экономическим инициативам, стали излюбленным объектом критики у литераторов и журналистов. Однако в большинстве случаев критика не приводила к существенным переменам, что было связано с самой моделью экономики, основанной на сверхцентрализации управления. Даже инициативы, исходившие из самого политбюро коммунистической партии, далеко не всегда претворялись в жизнь, а часто и просто спускались на тормозах, лучшим примером чему стал итог экономической реформы Косыгина, начавшейся в 1965 году.

Горбачев прекрасно понимал, что и его реформы может ожидать та же судьба. Возможно поэтому главный «архитектор перестройки» не думал ограничиваться отдельными нововведениями. Поэтому в качестве гарантии успеха и необратимости перемен он и силы, поддерживавшие его, планировали масштабные изменения всей социально-экономической системы. «Мы должны придать больше динамизма развития всем сферам жизни советского общества. Имеется в виду и наша экономика, социальная и духовная сфера, и политическая система» – отметил в своей речи генсек. Эти слова, также как и честная критика недостатков советской системы, пробудили у многих надежду на обновление советского общества, на построение справедливого динамично развивающегося общества. Речь Горбачева перед трудящимся Волжского автозавода стала речью надежды на перемены к лучшему.

Вскоре речь Горбачева в виде брошюры "Быстрее перестраиваться, действовать по-новому" была выпущена издательством "Политиздат" тиражом в 1 миллион (!) экземпляров.

В целом тальяттинцами генсек был принят хорошо. Люди буквально теряли дар речи от прямого общения с Генсеком прямо на улице. А на АвтоВАЗе, в прессовом цехе, пожилая женщина подала Горбачёву записку, в которой карандашом было написано: «Посмотрите, как мы живем. Некуда сходить с детьми, нет театра, один кинотеатр - вот и всё». И уже вскоре в Тольятти появился драматический театр «Колесо», ныне носящий имя его основателя Г.Б. Дроздова.

Общее впечатление от своей поездки по Куйбышевской области в апреле 1986 года лидер государства выразил так: «Народ поверил в перестройку, общество пришло в движение. Удручающее положение в капстроительстве, в оснащении предприятий легкой промышленности. Напряженность в социальной сфере (нехватка жилья, продовольствие по талонам). Кадры подзаелись, нет боли за народ".

===================

Из книги М.С. Горбачева "Жизнь и реформы".

"В начале апреля я отправился в Куйбышев, ныне Самару. Выбор был связан с тем, что в этом регионе сосредоточена крупная промышленность: авиационная, химическая, металлургическая. Область располагает крупным сельским хозяйством и пищевой промышленностью. Куда же еще ехать! И, конечно, в Тольятти, на знаменитый ВАЗ, флагман советского машиностроения.

Три дня заняла поездка. Первое ощущение — будто машина времени вернула меня ровно на год назад. Секретари обкома, горкомов все так же зыркали на подчиненных, определяя «допустимую» меру общения генсека с народом. Жестом останавливали людей, рвавшихся к откровенной беседе, или пресекали ненужные, на их взгляд, разговоры. Мое желание выяснить истинное положение дел явно не устраивало местных начальников. Беседы напрямую с людьми настолько выводили некоторых из равновесия, что они пытались бестактно вмешиваться. Приходилось публично осаживать, говоря, что в данный момент меня интересует беседа не с ними. И я видел, как начальственные шеи и лица багровели, наливаясь кровью от обиды и негодования.

Порадовали меня автозаводцы своим стремлением освоить новые методы хозяйствования — им, кажется, это удается лучше других. В то время успешно осуществлялась программа модернизации местным металлургическим заводом. Опыт этих предприятий показывал, что пришло время для расторопных и предприимчивых людей.

Но таких было раз, два и обчелся. В остальном — все по-старому. Типичная для того времени картина: огромное желание перемен у людей и равнодушие руководящих кадров. Настоящая обломовщина. Я задавал себе вопрос: в чем причина, не приемлют перемен или не способны на них? Конечно, многое зависит от союзных и республиканских верхов, но ведь и то, что можно сделать на месте, не делается.

Ничего утешительного не услышал я и от своих коллег, побывавших в других районах страны. Все идет по инерции, «сцепления» политики перестройки с жизнью городов и предприятий пока не видно — таков был общий приговор. Идет поток писем в ЦК, и большая их часть наполнена тревогой по поводу бездействия местных властей. Мой земляк со Ставрополья с горечью сообщал: на днях пошел к директору совхоза с планами улучшения производства, а тот его выставил из кабинета: не суйся не в свое дело. «Вот так, оказывается, и после съезда — это не мое дело». Тогда же пришло письмо из Горького от бывшего соученика по МГУ Василия Мишина — теперь доктора философских наук, заведующего кафедрой: «Имей в виду, Михаил, в Горьком ничего не происходит, ни — че — го!»

На заседании Политбюро 24 апреля вели разговор о причинах пробуксовки перестройки. Констатировали — дело упирается в гигантский партийно-государственный аппарат, который, подобно плотине, лег на пути реформ. В мае 1985-го я говорил, что мы даем всем шанс перестроиться и честно занять позицию, прошедшее время убедило в необходимости более жесткого подхода к кадрам, ибо речь уже шла не только о недопонимании или неумении, а о прямом саботаже. Внимание коллег я обратил на одну из публикаций, содержание которой перекликалось с темой нашего разговора: «Хрущеву шею сломал аппарат, и сейчас будет то же самое».

http://litresp.ru/chitat/ru/%D0%93/gorbachev-mihail-sergeevich/zhiznj-i-reformi/4

Документальный фильм о визите "Время обновления". (1986)

http://фильмофонд.рф/%D0%BA%D0%B8%D0%BD%D0%BE%D0%B4%D0%BE%D0%BA%D1%83%D0%BC%D0%B5%D0%BD%D1%82-9237/

http://xn--d1ahjeffa7be1f.xn--p1ai/%D0%BA%D0%B8%D0%BD%D0%BE%D0%B4%D0%BE%D0%BA%D1%83%D0%BC%D0%B5%D0%BD%D1%82-9237/











Больше фото тут:
https://vk.com/album-3433647_250480207

Источники:


http://фильмофонд.рф/кинодокумент-9237/

https://www.net-film.ru/film-53665/

http://www.tgl.ru/photogallery/item/k-30-letiyu-vizit..

http://историческая-самара.рф/каталог/самарская-персо..

https://andry-astashkin.livejournal.com/325361.html

http://drugoigorod.ru/tag/intervyu/

=================================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

===================