Художественный фильм « Пиры Валтасара, или ночь со Сталиным» (1989)
84 года назад - 26 марта 1938 года - родился актёр Алексей Васильевич Петренко.
В 1989 году он сыграл главную роль в фильме Юрия Кары «Пиры Валтасара, или ночь со Сталиным».
Экранизация новеллы из романа Фазиля Искандера "Сандро из Чегема" об одном из ночных кутежей Сталина и его присных, где в качестве солиста абхазского ансамбля выступил Сандро из Чегема. После работы (обычной для артиста) он возвращается домой, и вскоре начинаются репрессии - исчезают артисты, побывавшие на последнем пиру... Время действия - 1935 год.
===========
Станислав Рассадин:
«Пахан на отдыхе, или смех, да и только».
…Петренко играет не Сталина... Впрочем, сперва скажу, обрывая себя на попуслове.
Сразу после премьеры я услыхал такой упрек фильму: зачем на роли «вождей» выбраны столь знаменитые актеры? А вот затем и выбраны! Евстигнеев, Гафт, Никоненко, не имея надежды перевоплотиться до неузнаваемости, играют, конечно, не Калинина, Берию, Ворошилова; они играют в них, да и просто «играют», обнажив лицедейский смысл глагола.
Петренко же играет и не Сталина и не в Сталина. Он играет в нас с вами, в наше, так сказать, отношение к Сталину и вообще к власти, далеко еще не изжитое.
Не изжитое настолько, что даже анекдоты о Нем, давным-давно мертвом, мы не перестали рассказывать и рассказываем с неотступным ощущением Его притягательного и опасного обаяния — чем опаснее, тем притягательнее, тем, стало быть, явственнее наше рабское пластание перед властью, уж такой абсолютной, такой мощной, что в порошок нас сотрет, если захочет,а поскольку пока не стирает, поскольку щадит до поры, значит, не хочет, значит, добра и великодушна... Как же её не полюбить, такую?
Это то, что нам и в нас оставил товарищ Сталин, и, думаю, до назойливой самоочевидности, до коварного преувеличения льстя физическому облику «немытого и рябого», Петренко рушит не его величие (рухнувшее бесповоротно, а кто упорствует в самообмане, того никакой киношкою не своротить), но въевшийся в нас почтительный стереотип, делая это обстоятельно и серьезно. Чем серьезнее, тем смешнее. Чем благодушнее, тем ужасней. Чем величавее, тем ничтожней.
«Лаврентий, я приехал использовать законный отпуск»,— оборвет вождь палача, пристающего со своими палаческими заботами, и тут даже нейтральное слово «законный» нечаянно отзовется чем-то памятным. Да, тут — пахан в отпуску, на отдыхе благодушествует среди прочих воров в законе, и если первое, что послушно приходит на ум и норовит спрыгнуть с языка,— это «пир во время чумы», то своеобразие искандеровского сюжета, понятое и поддержанное Кара, в том, что фильм ограничился «пиром».
«Чумы» в кадре практически нет.. Напротив, «народ», окружающий вождя (говорю не о соратниках и сатрапах, для кого умиление и восторг суть исполнение служебного долга, а о танцорах-абхазцах), отнюдь не безмолвствует, немо суля Валтасару возмездие, но ликует от чистого сердца, испытывая незамутненную радость от допущенности к Отцу.
Это тем более достоверно, что такая любовь — жажда устойчивости, особенно остро испытываемая людьми в ужаснейшие эпохи, жажда самоопьянения; трезвость взгляда — плохой спутник любви, и, вновь позволяя себе вспомнить себя же давнишнего, припоминаю и то, как мне было стыдно, что среди всеобщего горя марта 1953-го не лил слез. Года два еще после кончины Сталина врал, стыдясь своей бессердечности, будто на самом деле плакал; а то, что сегодня все это вдруг припомнилось, означает: Петренко сыграл то, что нужно. Нам нужно...
Срединная, явно лучшая часть фильма Кары и Искандера — это ряд этюдов на тему «свобода и несвобода». Этюдов и типов.
Клим Ворошилов сыгран Сергеем Никоненко как сявка при пахане, лениво им унижаемая, как шпана, торопящаяся нажраться и воровски наливающая водку под скатертью, словно кусок могут в любую минуту вырвать, а стопку - отнять.
Берия (Валентин Гафт) - ну, тот, понятно, паханий телохранитель со своими особыми привилегиями, но и с четкими их границами, переступить которые ни-ни, отчего и приходится жить в настороженности.
Правда, Калинин в исполнении Евгения Евстигнеева, комически-броский, вдруг может позволить себе невероятную дерзость, повергающую всё кодло в столбняк. Дерзость - разрешенная, даже желательная, ибо создает впечатление дружеской непринужденности застолья, а помимо того, она заработанная, она полагаегся евстигнеевскому Калинину, как подачка цирковой зверюшке за добросовестно исполненный трюк. Ведь он только что обмарал в холуйском тосте Бухарина и предложил выпить «за гениальное чутье нашего народного вождя»...
Человечнее прочих «соратников» разве что Нестор Лакоба (Алексей Сафонов). Подначенный Сталиным показать свое искусство стрелка, разбивающий меткой пулей яйцо на голове повара (в этой маленькой роли смешон и по-своему драматичен Сергей Николаев), он хотя бы не кидается в раже исполнять свой трюк, он, хоть и стреляет, серьезно рискуя поварской головой, но по крайней мере ощущает неловкость, жалеет живую и напуганную подставку, то есть тут все же заметна граница меж человечностью и бесчеловечностью... А с другой стороны, какая жалкая, робкая, стертая граница: жалеть-то жалеет, однако от выстрела не откажется, не посмеет!…
В рассказе Набокова «Истребление тиранов» есть жизнеописание некоего условного, но узнаваемого диктатора. И исступленная ненависть героя к тирану-плебею приводит сначала к надежде убить его, а уж потом, когда эта надежда рухнула, к решению покончить с собой: «Убивая себя, я убивал его, ибо он весь был во мне, упитанный силой моей ненависти».
Однако затем этот сумасшедший солипсизм сменяется другой мыслью: «Смех... спас меня. Пройдя все ступени ненависти и отчаяния, я достиг той высоты, откуда видно как на ладони смешное. Расхохотавшись, я исцелился, как тот анекдотический мужчина, у которого «лопнул в горле нарыв при виде уморительных трюков пуделя». Перечитывая свои записи, я вижу, что, стараясь изобразить его страшным, я лишь сделал его смешным,— и казнил его...»
Достаточно ли подобное самоутешение? Ох, вряд ли и даже то, что тираны не терпят смеха над собою и радикально понижают в народе чувство юмора, убирая сатириков, свидетельствует всего лишь об их верном чутье и неизбывном могуществе. Но от себя самих смех нас вправду спасает.
Своевременность фильма Юрия Кара в том, что нам, так много узнавшим страшного о Сталине и сталинизме, прошедшим если не все, то многие «ступени ненависти и отчаяния», пришла пора и рассмеяться. Не столько над Ним и над «ними», что тоже полезно, сколько над собою, и, желая фильму счастливой прокатной судьбы, хлопочу не о нем. О себе. О нас.
"Советский экран № 7, 1990 год
Читать полностью:
https://kino-cccp.net/dir/1-1-0-1639
===================
Фильм можно посмотреть тут:
https://youtu.be/OZf2qBZNUAY
======================
Приглашаю всех в группы
«Эпоха освободительной Перестройки М.С. Горбачева»
«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/
«В контакте»:
http://vk.com/club3433647
=======================
В 1989 году он сыграл главную роль в фильме Юрия Кары «Пиры Валтасара, или ночь со Сталиным».
Экранизация новеллы из романа Фазиля Искандера "Сандро из Чегема" об одном из ночных кутежей Сталина и его присных, где в качестве солиста абхазского ансамбля выступил Сандро из Чегема. После работы (обычной для артиста) он возвращается домой, и вскоре начинаются репрессии - исчезают артисты, побывавшие на последнем пиру... Время действия - 1935 год.
===========
Станислав Рассадин:
«Пахан на отдыхе, или смех, да и только».
…Петренко играет не Сталина... Впрочем, сперва скажу, обрывая себя на попуслове.
Сразу после премьеры я услыхал такой упрек фильму: зачем на роли «вождей» выбраны столь знаменитые актеры? А вот затем и выбраны! Евстигнеев, Гафт, Никоненко, не имея надежды перевоплотиться до неузнаваемости, играют, конечно, не Калинина, Берию, Ворошилова; они играют в них, да и просто «играют», обнажив лицедейский смысл глагола.
Петренко же играет и не Сталина и не в Сталина. Он играет в нас с вами, в наше, так сказать, отношение к Сталину и вообще к власти, далеко еще не изжитое.
Не изжитое настолько, что даже анекдоты о Нем, давным-давно мертвом, мы не перестали рассказывать и рассказываем с неотступным ощущением Его притягательного и опасного обаяния — чем опаснее, тем притягательнее, тем, стало быть, явственнее наше рабское пластание перед властью, уж такой абсолютной, такой мощной, что в порошок нас сотрет, если захочет,а поскольку пока не стирает, поскольку щадит до поры, значит, не хочет, значит, добра и великодушна... Как же её не полюбить, такую?
Это то, что нам и в нас оставил товарищ Сталин, и, думаю, до назойливой самоочевидности, до коварного преувеличения льстя физическому облику «немытого и рябого», Петренко рушит не его величие (рухнувшее бесповоротно, а кто упорствует в самообмане, того никакой киношкою не своротить), но въевшийся в нас почтительный стереотип, делая это обстоятельно и серьезно. Чем серьезнее, тем смешнее. Чем благодушнее, тем ужасней. Чем величавее, тем ничтожней.
«Лаврентий, я приехал использовать законный отпуск»,— оборвет вождь палача, пристающего со своими палаческими заботами, и тут даже нейтральное слово «законный» нечаянно отзовется чем-то памятным. Да, тут — пахан в отпуску, на отдыхе благодушествует среди прочих воров в законе, и если первое, что послушно приходит на ум и норовит спрыгнуть с языка,— это «пир во время чумы», то своеобразие искандеровского сюжета, понятое и поддержанное Кара, в том, что фильм ограничился «пиром».
«Чумы» в кадре практически нет.. Напротив, «народ», окружающий вождя (говорю не о соратниках и сатрапах, для кого умиление и восторг суть исполнение служебного долга, а о танцорах-абхазцах), отнюдь не безмолвствует, немо суля Валтасару возмездие, но ликует от чистого сердца, испытывая незамутненную радость от допущенности к Отцу.
Это тем более достоверно, что такая любовь — жажда устойчивости, особенно остро испытываемая людьми в ужаснейшие эпохи, жажда самоопьянения; трезвость взгляда — плохой спутник любви, и, вновь позволяя себе вспомнить себя же давнишнего, припоминаю и то, как мне было стыдно, что среди всеобщего горя марта 1953-го не лил слез. Года два еще после кончины Сталина врал, стыдясь своей бессердечности, будто на самом деле плакал; а то, что сегодня все это вдруг припомнилось, означает: Петренко сыграл то, что нужно. Нам нужно...
Срединная, явно лучшая часть фильма Кары и Искандера — это ряд этюдов на тему «свобода и несвобода». Этюдов и типов.
Клим Ворошилов сыгран Сергеем Никоненко как сявка при пахане, лениво им унижаемая, как шпана, торопящаяся нажраться и воровски наливающая водку под скатертью, словно кусок могут в любую минуту вырвать, а стопку - отнять.
Берия (Валентин Гафт) - ну, тот, понятно, паханий телохранитель со своими особыми привилегиями, но и с четкими их границами, переступить которые ни-ни, отчего и приходится жить в настороженности.
Правда, Калинин в исполнении Евгения Евстигнеева, комически-броский, вдруг может позволить себе невероятную дерзость, повергающую всё кодло в столбняк. Дерзость - разрешенная, даже желательная, ибо создает впечатление дружеской непринужденности застолья, а помимо того, она заработанная, она полагаегся евстигнеевскому Калинину, как подачка цирковой зверюшке за добросовестно исполненный трюк. Ведь он только что обмарал в холуйском тосте Бухарина и предложил выпить «за гениальное чутье нашего народного вождя»...
Человечнее прочих «соратников» разве что Нестор Лакоба (Алексей Сафонов). Подначенный Сталиным показать свое искусство стрелка, разбивающий меткой пулей яйцо на голове повара (в этой маленькой роли смешон и по-своему драматичен Сергей Николаев), он хотя бы не кидается в раже исполнять свой трюк, он, хоть и стреляет, серьезно рискуя поварской головой, но по крайней мере ощущает неловкость, жалеет живую и напуганную подставку, то есть тут все же заметна граница меж человечностью и бесчеловечностью... А с другой стороны, какая жалкая, робкая, стертая граница: жалеть-то жалеет, однако от выстрела не откажется, не посмеет!…
В рассказе Набокова «Истребление тиранов» есть жизнеописание некоего условного, но узнаваемого диктатора. И исступленная ненависть героя к тирану-плебею приводит сначала к надежде убить его, а уж потом, когда эта надежда рухнула, к решению покончить с собой: «Убивая себя, я убивал его, ибо он весь был во мне, упитанный силой моей ненависти».
Однако затем этот сумасшедший солипсизм сменяется другой мыслью: «Смех... спас меня. Пройдя все ступени ненависти и отчаяния, я достиг той высоты, откуда видно как на ладони смешное. Расхохотавшись, я исцелился, как тот анекдотический мужчина, у которого «лопнул в горле нарыв при виде уморительных трюков пуделя». Перечитывая свои записи, я вижу, что, стараясь изобразить его страшным, я лишь сделал его смешным,— и казнил его...»
Достаточно ли подобное самоутешение? Ох, вряд ли и даже то, что тираны не терпят смеха над собою и радикально понижают в народе чувство юмора, убирая сатириков, свидетельствует всего лишь об их верном чутье и неизбывном могуществе. Но от себя самих смех нас вправду спасает.
Своевременность фильма Юрия Кара в том, что нам, так много узнавшим страшного о Сталине и сталинизме, прошедшим если не все, то многие «ступени ненависти и отчаяния», пришла пора и рассмеяться. Не столько над Ним и над «ними», что тоже полезно, сколько над собою, и, желая фильму счастливой прокатной судьбы, хлопочу не о нем. О себе. О нас.
"Советский экран № 7, 1990 год
Читать полностью:
https://kino-cccp.net/dir/1-1-0-1639
===================
Фильм можно посмотреть тут:
https://youtu.be/OZf2qBZNUAY
======================
Приглашаю всех в группы
«Эпоха освободительной Перестройки М.С. Горбачева»
«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/
«В контакте»:
http://vk.com/club3433647
=======================
