Алла Гербер об антисемитском шабаше в ЦДЛ 18 января 1990 года.
Из книги «А жизнь была прекрасная»:
Алла Гербер: …И еще одно значимое событие случилось 18 января 1990 года. Члены независимой писательской организации «Апрель» — человек шестьсот — собрались в Большом зале на клубное заседание. И сюда, тем же путем, каким когда-то я проникла на фильм «Восемь с половиной», кто- то из отечественных русофилов провел человек семьдесят фашистов. И они, во главе с неким Осташвили, ворвались в зрительный зал с антисемитскими выкриками.
Там началась страшная потасовка.
И тогда мы — человек двадцать — встали на лестнице со словами: «Куда мы бежим? Это наш дом! Это они долж- ны бежать, а мы — остаться!»
В наш адрес последовали угрозы. Потом подоспела милиция, началось разбирательство. Я тогда давала бесчисленные интервью в прессе и поклялась: «Сделаю все, чтобы был процесс».
Елена Тришина: И был громкий процесс над Осташвили, после которого ты стала широко известна не только как публицист, пи- сатель, но и как общественный деятель.
=============
Процесс Осташвили
На одном из первых заседаний «Апреля» и произошел этот инцидент с активистами общества «Память»?
Да, 18 января 1990 года. Вовсю идет перестройка. правление Дома литераторов разрешило провести собрание в Большом зале.
Собралось человек 600, не меньше, мы должны были выдавать клубные карточки «Апреля». Я сидела внизу, выдавала карточки. Потом все шли наверх, там должно было начаться заседание. Вел его, как сейчас помно, критик Вадим Соколов.
И вдруг я вижу: сверху несутся люди. Бегут по лестнице криком: «Провокация! Все уходим! Фашисты! Провокация!» Я помчалась наверх в зал. В зале какой-то незнакомый мне человек орал в мегафон: «Жиды, вон из России!»
По залу метались какие-то прыщавые мальчики, тетки с сумками. Одна размахивала авоськой, в которой, хорошо помню, болтался кусок сыра. Этих чужих было человек семьдесят. И все они подкрикивали ведущему: «Вон! Вон!» Началась драка. Я выбежала из зала. Нас человек двадцать встали у лестницы. Там были Евтушенко, Наташа Иванова, Игорь Минутко. Подоспела милиция, погромщиков начали выводить.
Я уже стояла внутри у выхода, когда ко мне подошел какой-то тип и, дыхнув перегаром, прохрипел: «А тебя, жидовка, мы зарежем в собственной постели 5 мая». Как известно, 5 мая - День печати. Этот тип, как потом выяснилось, был главным редактором нацистской газеты «Пульс Тушино».
- Как же они проникли в ЦДЛ? Может, их провели через подвал члены союза.
- Семьдесят человек провести - это ведь не шутка. Может быть, КГБ. Я потом рассказала об этой угрозе насчет 5 мая журналисту Юрию Щекочихину. А он, не ссылаясь на меня, рассказал об этом в своей программе на телевидении.
История с Домом литераторов и угроза про 5 мая разбудила у советских евреев вековечный страх погромов, что и подтолкнуло многих к отъезду.
- А чем закончилось в Доме литераторов?
- Мы пошли в отделение, человек пятнадцать. Дали показания. И на этом все как бы закончилось. И я тогда сама себе поклялась памятью своих расстрелянных в Одессе бабушки, двух братиков и двух моих тетушек: «Я сделаю все, чтобы был процесс, чтобы этого подонка судили». Поклялась - будет процесс!
- И громкий процесс был! И отголоски были!
А тогда никто не хотел мне помогать, кроме Игоря Минутки, замечательного русского писателя и чудесного человека. Все говорили: «Собака лает, плюнь, не надо! Еще потом они тебе отомстят». Это было ужасно. Мне даже не хочется об этом говорить, но в принципе у меня было какое-то жуткое чувство одиночества. Все меня отговаривали, что не надо с ними связываться, потому что хорошо это не кончится.
Я действительно получала постоянные угрозы - записки в почтовый ящик, по телефону.
- Ты пыталась кому-то об этом рассказать?
- Я говорила в милиции, что мне угрожают. Они советовали: «Ну оставьте вы их в покое!» Не меня чтобы оставили в покое, а их надо оставить в покое.
«Не дождетесь, - решила я, - не дождетесь!» Я билась, чтобы был процесс, чтобы было возбуждено уголовное дело и Осташвили судили.
Ходила в прокуратуру вместе с Игорем Минуткой, собирала подписи, опять в прокуратуру.
- И в это время ты продолжаешь работать?
- Ну естественно! Я не занималась только Осташвили. Жить-то надо было. Я продолжаю работать, продолжаю писать, продолжаю ездить. Но у меня очень много сил ушло на эту борьбу.
А за это, как ты понимаешь, мне никто не платил. И я все-таки добилась: дело возбудили, и был назначен суд.
Начинается процесс, а нет адвоката. И денег нет, никто не хочет давать деньги на адвоката. Нужен беспаатный адвокат.
Я звоню Боре Золотухину, старому другу, ещё со времён института: «Боря, ты не можешь взяться за это дело?» Он говорит: «Я не смогу, это не мое. Но я тебе дам совет. Есть один человек, который проведет это дело баестяще. Есть такой адвокат Андрей Макаров. Он был адвокатом у Чурбанова, сейчас очень хочет отмыться от того дела. И он может согласиться для того, чтобы выйти на арену общественной жизни, как говорится, чистеньким».
Что делать? Надо его уговорить.
- Но Макаров тогда молодой еще был?
- Молодой, да удалый. Звоню Юре Черниченко (он с нами был): «Юра, что делать?» Он говорит: «Не знаю, без адвоката нам не справиться с этим делом. Я готов быть общественным адвокатом, пожалуйста, но это плохо, потому что я никакой не юрист. А тебе нельзя. Надо, чтобы это был какой-то другой человек, во всяком случае, не еврей».
Я дозваниваюсь к родственникам Макарова, и мне говорят, что он завтра прилетает из Америки. А послезавтра у нас процесс начинается. Ну что, ты думаешь, я делаю? Еду в аэропорт и встречаю Макарова, быстро излагаю суть дела. Он говорит, что слышал про это, знает всю эту историю.
Видно, быстро сообразил то, о чем мне сказал Золотухин, что ему этот процесс сейчас очень выгоден большим общественным резонансом. И он говорит: «Хорошо, я согласен. Но только делайте все, что я скажу».
- И ты сказала: «Да»?
- Я сказала: «Да». «И вы будете на процессе каждый день». - «Хорошо». - «Мне нужно чувствовать в зале своих людей, потому что, я уверен, других там будет много».
Он был прав: их ходило много, а нас - раз, два и обчелся. Нас, демократов. Мы же такие большие борцы: мы только можем, когда какое-то одноразовое, сильное возбуждение!
А так, чтобы каждый день ходить, нет.
Короче говоря, приходит Андрей Макаров, и начинается процесс. Нас еще в первый день в зале сидело человек тридцать, А потом, процесс шел месяц, и был жаркий август, - все меньше и меньше.
Процесс проходил в зале заседаний городского суда, Дышать там было просто нечем, но я каждый день, как проклятая, туда ходила.
Часто, очень - Галя Дробот, Юра Черниченко, Яков Костюковский, Игорь Минутко. Страна должна знать своих героев. Потом появились Женя Прошечкин, тогда начинающий антифашист, с группой товарищей.
Я помню, в перерыве мы покупали на улице пропахшие горелым маслом пончики и жрали их. Наверное, тогда я ими отравилась на всю жизнь.
Ужас заключался в том, что свидетелями-то были писатели, а писатели - они же сочинители. И каждый сочинял свой сюжет, при том что была документальная пленка, которую сделала Стелла Алейникова-Волькенштейн из «Московской трибуны». И эту пленку она дала, и я всем нашим ее показывала, чтобы перед тем, как идти давать показания, все говорили одно и то же. Не надо было ничего сочинять: все было на пленке - крик, и ор, и драка.
Помню, больше всего меня Рекемчук разозлил, он какую-то совсем другую историю сочинял. Каждый писал свою поэму, свой рассказ, свой роман. Яша Костюковский так и сказал: «Я же не могу не сочинять». Я говорю: «Яша, надо взять себя в руки и говорить только то, что было». Макаров был взбешен. Говорил мне вечером: «Уйду из процесса». Он сходил с ума. Однажды я ему сказала: «Можно, я не приду завтра?» Он хлестанул: «Нет, вы будете ходить каждый день. Смотрите, сколько их там сидит!» Зал разделился ровно на две половины. Справа сидели мы, демократы, а слева - фашисты.
Я тогда впервые так близко увидела противников, так сказать, физиономию нашего неофашизма. А вель это была целая организация «Память» и была она довольно мощная.
Ровно месяц это продолжалось. И, как ни странно, я подружилась с судьей. Казалось бы, где я, где судья.
- Судья был мужчина?
- Андрей Муратов. Справедливый, умный человек. Как-то был перерыв, он проходил мимо и спросил меня: «Ну что, измучились?» Хотя он же не имел права. Потом сказал мне: «Ну, если совсем плохо будет, звоните». И я ему позвонила: «Господи, говорю, когда же это закончится?» Он говорит: «Скоро. С ним всё абсолютно ясно». В общем, какой-то совершенно свой человек.
И он вынес приговор Осташвили: год содержания в заключении. Самого Муратова немедленно сняли посте этого. Он судьей больше не был никогда. Где он сейчас, я, к сожалению, не знаю.
- Его сняли за то, что он вынес обвинительный приговор?
- Думаю, да. Это было событие на долгие годы. Это был единственный приговор неонацисту. Явление это было абсолютно безнаказанно, поэтому оно так разрослось.
Я и с Борисом Николаевичем Ельциным на эту тему говорила, предупреждала, что идет серьезная угроза нашему неокрепшему обществу. А он: «Ничего, ничего! Это пока так, ерунда». Я говорю: «Это цветочки, согласна но дальше будут ягодки». «Еще не время», - отвечал мне Ельцин.
- Осташвили тут же арестовали?
- Да, прямо в зале суда. И поместили в тюрьму. Он заорал мне на прощанье: «Будь ты проклята!» А дальше выяснилось, что он в тюрьме то ли повесился, то ли его повесили.
==========
Уточнение Евгения Прошечкина:
При всем моём уважении к Алле Ефремовне в тексте есть ошибки... Осташвили был приговорён не к году, а к двум годам заключения... И под стражу в суде после оглашения приговора он взят не был! Его взяли под стражу раньше из-за нарушения режима подписки о невыезде! Почти весь процесс я находился в зале суда...
==========
Больше информации, фото и видео тут:
https://ed-glezin.livejournal.com/1154901.html
================
Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»
«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/
«В контакте»:
http://vk.com/club3433647
================
Алла Гербер: …И еще одно значимое событие случилось 18 января 1990 года. Члены независимой писательской организации «Апрель» — человек шестьсот — собрались в Большом зале на клубное заседание. И сюда, тем же путем, каким когда-то я проникла на фильм «Восемь с половиной», кто- то из отечественных русофилов провел человек семьдесят фашистов. И они, во главе с неким Осташвили, ворвались в зрительный зал с антисемитскими выкриками.
Там началась страшная потасовка.
И тогда мы — человек двадцать — встали на лестнице со словами: «Куда мы бежим? Это наш дом! Это они долж- ны бежать, а мы — остаться!»
В наш адрес последовали угрозы. Потом подоспела милиция, началось разбирательство. Я тогда давала бесчисленные интервью в прессе и поклялась: «Сделаю все, чтобы был процесс».
Елена Тришина: И был громкий процесс над Осташвили, после которого ты стала широко известна не только как публицист, пи- сатель, но и как общественный деятель.
=============
Процесс Осташвили
На одном из первых заседаний «Апреля» и произошел этот инцидент с активистами общества «Память»?
Да, 18 января 1990 года. Вовсю идет перестройка. правление Дома литераторов разрешило провести собрание в Большом зале.
Собралось человек 600, не меньше, мы должны были выдавать клубные карточки «Апреля». Я сидела внизу, выдавала карточки. Потом все шли наверх, там должно было начаться заседание. Вел его, как сейчас помно, критик Вадим Соколов.
И вдруг я вижу: сверху несутся люди. Бегут по лестнице криком: «Провокация! Все уходим! Фашисты! Провокация!» Я помчалась наверх в зал. В зале какой-то незнакомый мне человек орал в мегафон: «Жиды, вон из России!»
По залу метались какие-то прыщавые мальчики, тетки с сумками. Одна размахивала авоськой, в которой, хорошо помню, болтался кусок сыра. Этих чужих было человек семьдесят. И все они подкрикивали ведущему: «Вон! Вон!» Началась драка. Я выбежала из зала. Нас человек двадцать встали у лестницы. Там были Евтушенко, Наташа Иванова, Игорь Минутко. Подоспела милиция, погромщиков начали выводить.
Я уже стояла внутри у выхода, когда ко мне подошел какой-то тип и, дыхнув перегаром, прохрипел: «А тебя, жидовка, мы зарежем в собственной постели 5 мая». Как известно, 5 мая - День печати. Этот тип, как потом выяснилось, был главным редактором нацистской газеты «Пульс Тушино».
- Как же они проникли в ЦДЛ? Может, их провели через подвал члены союза.
- Семьдесят человек провести - это ведь не шутка. Может быть, КГБ. Я потом рассказала об этой угрозе насчет 5 мая журналисту Юрию Щекочихину. А он, не ссылаясь на меня, рассказал об этом в своей программе на телевидении.
История с Домом литераторов и угроза про 5 мая разбудила у советских евреев вековечный страх погромов, что и подтолкнуло многих к отъезду.
- А чем закончилось в Доме литераторов?
- Мы пошли в отделение, человек пятнадцать. Дали показания. И на этом все как бы закончилось. И я тогда сама себе поклялась памятью своих расстрелянных в Одессе бабушки, двух братиков и двух моих тетушек: «Я сделаю все, чтобы был процесс, чтобы этого подонка судили». Поклялась - будет процесс!
- И громкий процесс был! И отголоски были!
А тогда никто не хотел мне помогать, кроме Игоря Минутки, замечательного русского писателя и чудесного человека. Все говорили: «Собака лает, плюнь, не надо! Еще потом они тебе отомстят». Это было ужасно. Мне даже не хочется об этом говорить, но в принципе у меня было какое-то жуткое чувство одиночества. Все меня отговаривали, что не надо с ними связываться, потому что хорошо это не кончится.
Я действительно получала постоянные угрозы - записки в почтовый ящик, по телефону.
- Ты пыталась кому-то об этом рассказать?
- Я говорила в милиции, что мне угрожают. Они советовали: «Ну оставьте вы их в покое!» Не меня чтобы оставили в покое, а их надо оставить в покое.
«Не дождетесь, - решила я, - не дождетесь!» Я билась, чтобы был процесс, чтобы было возбуждено уголовное дело и Осташвили судили.
Ходила в прокуратуру вместе с Игорем Минуткой, собирала подписи, опять в прокуратуру.
- И в это время ты продолжаешь работать?
- Ну естественно! Я не занималась только Осташвили. Жить-то надо было. Я продолжаю работать, продолжаю писать, продолжаю ездить. Но у меня очень много сил ушло на эту борьбу.
А за это, как ты понимаешь, мне никто не платил. И я все-таки добилась: дело возбудили, и был назначен суд.
Начинается процесс, а нет адвоката. И денег нет, никто не хочет давать деньги на адвоката. Нужен беспаатный адвокат.
Я звоню Боре Золотухину, старому другу, ещё со времён института: «Боря, ты не можешь взяться за это дело?» Он говорит: «Я не смогу, это не мое. Но я тебе дам совет. Есть один человек, который проведет это дело баестяще. Есть такой адвокат Андрей Макаров. Он был адвокатом у Чурбанова, сейчас очень хочет отмыться от того дела. И он может согласиться для того, чтобы выйти на арену общественной жизни, как говорится, чистеньким».
Что делать? Надо его уговорить.
- Но Макаров тогда молодой еще был?
- Молодой, да удалый. Звоню Юре Черниченко (он с нами был): «Юра, что делать?» Он говорит: «Не знаю, без адвоката нам не справиться с этим делом. Я готов быть общественным адвокатом, пожалуйста, но это плохо, потому что я никакой не юрист. А тебе нельзя. Надо, чтобы это был какой-то другой человек, во всяком случае, не еврей».
Я дозваниваюсь к родственникам Макарова, и мне говорят, что он завтра прилетает из Америки. А послезавтра у нас процесс начинается. Ну что, ты думаешь, я делаю? Еду в аэропорт и встречаю Макарова, быстро излагаю суть дела. Он говорит, что слышал про это, знает всю эту историю.
Видно, быстро сообразил то, о чем мне сказал Золотухин, что ему этот процесс сейчас очень выгоден большим общественным резонансом. И он говорит: «Хорошо, я согласен. Но только делайте все, что я скажу».
- И ты сказала: «Да»?
- Я сказала: «Да». «И вы будете на процессе каждый день». - «Хорошо». - «Мне нужно чувствовать в зале своих людей, потому что, я уверен, других там будет много».
Он был прав: их ходило много, а нас - раз, два и обчелся. Нас, демократов. Мы же такие большие борцы: мы только можем, когда какое-то одноразовое, сильное возбуждение!
А так, чтобы каждый день ходить, нет.
Короче говоря, приходит Андрей Макаров, и начинается процесс. Нас еще в первый день в зале сидело человек тридцать, А потом, процесс шел месяц, и был жаркий август, - все меньше и меньше.
Процесс проходил в зале заседаний городского суда, Дышать там было просто нечем, но я каждый день, как проклятая, туда ходила.
Часто, очень - Галя Дробот, Юра Черниченко, Яков Костюковский, Игорь Минутко. Страна должна знать своих героев. Потом появились Женя Прошечкин, тогда начинающий антифашист, с группой товарищей.
Я помню, в перерыве мы покупали на улице пропахшие горелым маслом пончики и жрали их. Наверное, тогда я ими отравилась на всю жизнь.
Ужас заключался в том, что свидетелями-то были писатели, а писатели - они же сочинители. И каждый сочинял свой сюжет, при том что была документальная пленка, которую сделала Стелла Алейникова-Волькенштейн из «Московской трибуны». И эту пленку она дала, и я всем нашим ее показывала, чтобы перед тем, как идти давать показания, все говорили одно и то же. Не надо было ничего сочинять: все было на пленке - крик, и ор, и драка.
Помню, больше всего меня Рекемчук разозлил, он какую-то совсем другую историю сочинял. Каждый писал свою поэму, свой рассказ, свой роман. Яша Костюковский так и сказал: «Я же не могу не сочинять». Я говорю: «Яша, надо взять себя в руки и говорить только то, что было». Макаров был взбешен. Говорил мне вечером: «Уйду из процесса». Он сходил с ума. Однажды я ему сказала: «Можно, я не приду завтра?» Он хлестанул: «Нет, вы будете ходить каждый день. Смотрите, сколько их там сидит!» Зал разделился ровно на две половины. Справа сидели мы, демократы, а слева - фашисты.
Я тогда впервые так близко увидела противников, так сказать, физиономию нашего неофашизма. А вель это была целая организация «Память» и была она довольно мощная.
Ровно месяц это продолжалось. И, как ни странно, я подружилась с судьей. Казалось бы, где я, где судья.
- Судья был мужчина?
- Андрей Муратов. Справедливый, умный человек. Как-то был перерыв, он проходил мимо и спросил меня: «Ну что, измучились?» Хотя он же не имел права. Потом сказал мне: «Ну, если совсем плохо будет, звоните». И я ему позвонила: «Господи, говорю, когда же это закончится?» Он говорит: «Скоро. С ним всё абсолютно ясно». В общем, какой-то совершенно свой человек.
И он вынес приговор Осташвили: год содержания в заключении. Самого Муратова немедленно сняли посте этого. Он судьей больше не был никогда. Где он сейчас, я, к сожалению, не знаю.
- Его сняли за то, что он вынес обвинительный приговор?
- Думаю, да. Это было событие на долгие годы. Это был единственный приговор неонацисту. Явление это было абсолютно безнаказанно, поэтому оно так разрослось.
Я и с Борисом Николаевичем Ельциным на эту тему говорила, предупреждала, что идет серьезная угроза нашему неокрепшему обществу. А он: «Ничего, ничего! Это пока так, ерунда». Я говорю: «Это цветочки, согласна но дальше будут ягодки». «Еще не время», - отвечал мне Ельцин.
- Осташвили тут же арестовали?
- Да, прямо в зале суда. И поместили в тюрьму. Он заорал мне на прощанье: «Будь ты проклята!» А дальше выяснилось, что он в тюрьме то ли повесился, то ли его повесили.
==========
Уточнение Евгения Прошечкина:
При всем моём уважении к Алле Ефремовне в тексте есть ошибки... Осташвили был приговорён не к году, а к двум годам заключения... И под стражу в суде после оглашения приговора он взят не был! Его взяли под стражу раньше из-за нарушения режима подписки о невыезде! Почти весь процесс я находился в зале суда...
==========
Больше информации, фото и видео тут:
https://ed-glezin.livejournal.com/1154901.html
================
Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»
«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/
«В контакте»:
http://vk.com/club3433647
================