ed_glezin (ed_glezin) wrote,
ed_glezin
ed_glezin

Categories:

Малоизвестные подробности встречи Горбачева и Рейгана в Рейкьявике.

Ночь в доме с привидениями

Как спасали человечество от ядерной угрозы.

Глава из книги Александра Гольца
Этот материал вышел
в «Новой газете» № 90 от 16 августа 2021

Вопреки ожиданиям женевский саммит не привел ни к прорыву, ни даже к сколько-нибудь существенным подвижкам на переговорах по ядерным и космическим вооружениям. Стороны упорно стояли на своем. Советская требовала считать стратегическими все ядерные средства, которые достигают территории СССР, учитывать арсеналы Франции и Великобритании. И при этом никак не желала объяснить, какое конкретное количество МБР (межконтинентальных баллистических ракет. — Ред.), БРПЛ (баллистических ракет подводных лодок. — Ред.) и ТБ (тяжелых бомбардировщиков. — Ред.) спрятано за предложением о 50-процентном сокращении ядерных вооружений. Американцы вовсе не хотели вести речь об отказе от СОИ (стратегической оборонной инициативы. — Ред.), пытаясь навязать так называемое расширенное толкование Договора по ПРО, которое (вопреки тексту этого соглашения) считало возможным проведение научно-исследовательских и конструкторских работ. В Вашингтоне желали сокращать прежде всего межконтинентальные баллистические ракеты, и в первую очередь тяжелые (которые были только у СССР), оставив в стороне крылатые ракеты.

Похоже, этот застой на переговорах беспокоил Горбачева в гораздо большей степени, чем Рейгана. Причин было две. С экономикой дела в Советском Союзе становились все хуже и хуже. И Генеральным секретарем завладела утопическая идея загрузить советскую военную промышленность выпуском «товаров народного потребления» (как показали дальнейшие события, советский ОПК был органически неспособен такую конверсию провести). Для перевода промышленности «на мирные рельсы» нужно было если не остановить, то хотя бы замедлить гонку вооружений. Кстати говоря, к тому времени военные и промышленность уже предложили как «асимметричные», так и «симметричные» ответы на рейгановскую СОИ. И те, и другие были очень недешевы и могли окончательно добить советскую экономику.

9 октября 1986 года. Визит Михаила Горбачева в Рейкьявик. Фото: EastNews
Второй причиной было приближение намеченного на 1987 год саммита в США. В отличие от Рейгана, Горбачев, претендовавший на роль новатора в международных делах, не мог допустить, чтобы встреча на высшем уровне закончилась ничем. Генеральный секретарь весьма активно требовал от МИДа и Минобороны новых революционных предложений. И тут его единомышленники обнаружились не где-нибудь, а в Генеральном штабе. С весны 1984 года маршал Ахромеев вместе с начальником договорно-правового управления Минобороны Николаем Червовым и его замом Виктором Стародубовым трудились над — ни больше, ни меньше — программой всеобщей и полной ликвидации ядерного оружия. При этом, утверждают они в своих мемуарах, речь вовсе не шла о ритуальном «мирном наступлении Страны Советов», банальной пропагандистской кампании, приуроченной к очередному партсъезду. Утверждается, что эти предложения сопровождались серьезными расчетами (в основе которых лежало советское превосходство в области обычных вооружений). В какой-то момент к работе подключился (опять же в обстановке полной секретности и в личном качестве) еще остававшийся при должности первый замглавы МИДа Георгий Корниенко.

Предложения были готовы уже к встрече в Женеве, однако военные решили их попридержать, посмотреть, куда будет дуть ветер. К лету 1986 года в его направлении сомневаться уже не приходилось. И Ахромеев, доложив сперва предложения министру обороны Соколову, отправил с ними генерала Червова к Генсеку, отдыхавшему в Гаграх. Горбачев немедленно дал добро. Ахромеев, Червов и Стародубов утверждают в своих воспоминаниях, что речь шла о детально разработанном плане. Однако здесь остается верить им на слово: до сих пор эти предложения известны лишь в виде двух страниц машинописного текста.

Военное ведомство страшно гордилось тем, что «уделало» дипломатов. Вряд ли стоит удивляться, что профессиональные переговорщики отнеслись к тому, что некто стал армейскими сапогами попирать тонкую материю советско-американских контактов, мягко говоря, критически. Генералы первоначально предлагали такой план сокращений: на первом этапе ликвидировалось все тактическое ядерное оружие, на втором — средства средней дальности, на третьем — стратегические вооружения [1].
«План вязал все ядерное оружие любого класса в один тугой узел и ставил затем его развязку в зависимость от решения проблемы демилитаризации космоса. Его реальным следствием могла бы быть только блокада переговоров по всем направлениям. Более того, этот план в том виде, как он был предложен, ломал бы всю систему ведущихся переговоров. Надо было начинать переговоры по тактическому ядерному оружию, так как оно подлежало сокращению в первую очередь, а таких переговоров никто нигде не вел. Только потом надлежало решать проблему вооружений средней дальности и лишь затем сокращать стратегические вооружения. Короче, всю Женеву и Вену, где велись до тех пор переговоры, требовалось полностью перестроить… Вызывало подозрение, что с помощью красивой и масштабной инициативы хотят уйти от решения каких-либо вопросов ядерного разоружения вообще…» [2] — констатировал советский посол Квицинский.
И дипломаты немедленно ответили. «Мы, переговорщики, выработали следующий план действий. Трехэтажную схему ликвидации ядерного оружия, видимо, придется принять — никуда от нее не денешься, раз ее поддержал Горбачев, хотя это чистейшей воды пропаганда. Надо только теперь, если возможно, сделать конкретным и реалистичным первый ее этап, включив в него все наши предложения о ликвидации советских и американских РСД (ракеты средней дальности. — Ред.) в Европе, 50-процентном сокращении СНВ, запрещении испытаний ядерного оружия и т.д. Причем изобразить их так, чтобы они не были связаны со всей программой, а могли осуществляться независимо от согласия Запада на второй и третий этапы», — вспоминает Гриневский [3] (Олег Гриневский, посол по особым поручениям МИД СССР. — Ред.). Возражения «переговорщиков» были для генералов и неожиданны, и неприятны.

Казалось бы, авторитет их соавтора, всесильного заместителя министра иностранных дел Георгия Корниенко должен был в зародыше подавить любую критику. Однако в итоге амбициозные предложения были отданы на доработку спецам-переговорщикам, которые их существенно переиначили. Явно желая преуменьшить масштабы поражения в межведомственной борьбе, генерал Виктор Стародубов описывает происходившее как малозначительную заминку. Мол, при рассмотрении в Генштабе на межведомственной рабочей группе предложения военных «неожиданно вызвали критику со стороны главы советской делегации на переговорах по ЯКВ (ядерно-космические вооружения. — Ред.) посла В.П. Карпова, который усмотрел несоответствие некоторых промежуточных сроков реализации программы с уже утвержденными положениями указаний для переговоров по ЯКВ в Женеве. Несоответствие удалось устранить, но график потерял свою первоначальную стройность» [4].

Дело здесь было, конечно, не в стройности. В окончательном варианте советских инициатив стратегические силы и средства средней дальности поменялись местами с тактическим ядерным оружием. Так теперь уже на первом этапе в течение 5–8 лет СССР и США должны были вдвое сократить ядерные вооружения, достигающие территории друг друга. На остающихся у них таких носителях сохранялось не более чем по 6000 зарядов. Подчеркивалось, что такое сокращение возможно только при взаимном отказе СССР и США от создания, испытаний и развертывания ударных космических вооружений. Тогда же полностью должны были быть ликвидированы все ракеты средней дальности СССР и США в европейской зоне. Советский Союз отказывался от требования внести в зачет ядерное оружие Англии и Франции, настаивая лишь на том, что эти вооружения не должны наращиваться.

На втором этапе, который должен был начаться не позднее 1990 года и продлиться следующие 5–7 лет, остальные ядерные державы берут обязательство заморозить все свои ядерные вооружения, а также не иметь их на территориях других стран. СССР и США в этот период продолжают сокращения, о которых они договорились на первом этапе, а также осуществляют дальнейшие меры по ликвидации своих ядерных вооружений средней дальности и замораживают свои тактические ядерные средства. После того как СССР и США заканчивают сокращение на 50 процентов своих соответствующих вооружений на втором этапе, предпринимается еще один радикальный шаг — всеми ядерными державами ликвидируется тактическое ядерное оружие, то есть средства с дальностью (радиусом действия) до 1000 километров. Был бы установлен запрет на создание неядерных вооружений, основанных на новых физических принципах, которые по своим поражающим способностям приближаются к ядерным или другим средствам массового уничтожения. Наконец, третий этап начинается не позднее 1995 года, в ходе которого завершается ликвидация всех еще оставшихся ядерных вооружений. Ликвидация тактического ядерного оружия сдвигалась на третий последний этап, что давало дипломатам некоторое время на выработку способов учета тактического ядерного оружия (справедливости ради заметим, что эта задача не решена до сих пор).

Все это получило название Программы полной ликвидации ядерного оружия.

15 января 1986 года Анатолий Добрынин (посол СССР в США. — Ред.) передал госсекретарю срочное письмо Горбачева Рейгану и предупредил, что через несколько часов Генеральный секретарь выступит с эпохальными предложениями. В Вашингтоне оценили масштаб и внятность новых советских предложений. Пол Нитце (специальный советник президента и государственного секретаря по контролю над вооружениями. — Ред.), этот признанный мастер сложных дипломатических схем, был просто очарован. «Хотел бы я знать, кто автор этого художественного произведения?» [5] — задал он риторический вопрос. Вряд ли он предполагал, что через несколько месяцев будет вести прямые переговоры с маршалом Ахромеевым. Понятно, что и в ЦРУ, и в Пентагоне отнеслись к советской инициативе крайне отрицательно. Там тут же вспомнили о гигантском превосходстве СССР в обычных вооружениях. Ричард Перл (заместитель министра обороны США по вопросам политики в области международной безопасности. — Ред.) и вовсе не желал обсуждать эти предложения всерьез, доказывая, что речь идет об обычной пропаганде Советов. В ответ госсекретарь рассмеялся: «У вас проблема. Президент считает это хорошей идеей» [6].

Рейгану, искренне хотевшему избавить человечество от ядерного оружия, идея Горбачева в самом деле очень понравилась. Когда Шульц (Джордж Шульц, госсекретарь США. — Ред.) докладывал о советских предложениях, американский президент вдруг поинтересовался, а зачем, собственно, растягивать все на целых десять лет, нельзя ли побыстрее? Еще через день, выступая на пресс-конференции, он найдет теплые слова для Генсека:
«Мы очень благодарны за это предложение… Фактически это первый случай, когда кто-либо предлагает ликвидировать ядерное оружие» [7].

Забегая вперед, заметим, что это вполне искреннее желание Рейгана отказаться от ядерного оружия (вовсе не разделяемое его окружением) сделает то, что вскоре произойдет в Рейкьявике еще более драматичным. От этого желания просто так было не отмахнуться. И Шульц, вроде бы идя навстречу пожеланиям Рейгана, предложил распотрошить советский пакет, взять из него лишь то, что отвечало американским взглядам. Прежде всего «нулевой вариант» по ракетам средней дальности в Европе. Он считал, что предложение Горбачева следует переработать, добиться глобального нуля и существенных сокращений советских баллистических ракет. То есть сконцентрироваться на первом этапе, который благодаря работе советских дипломатов вполне был встроен тематически в женевские переговоры.

Однако горбачевская программа свежего импульса этим переговорам не дала. Советская сторона упорно требовала разъяснений, насколько далеко готов зайти Вашингтон в своем отказе от «космических вооружений». Американцы же не менее упорно твердили, что их предложения по космосу будут зависеть от конкретики советских предложений по наступательным вооружениям. А Карпов почему-то не называл конкретных цифр сокращений по каждому виду вооружений. То ли не получил разрешения из Москвы, то ли военные по своей привычке просто не желали эти цифры сообщать. А может быть, дипломат школы Громыко считал нужным до последнего придерживать важную для оппонентов информацию. Все это противоречило революционным подходам Горбачева. Кроме того, на темы ядерных вооружений и СОИ стали публично высказываться представители академического мира: Евгений Велихов, Роальд Сагдеев, Георгий Арбатов. И при этом зачастую их высказывания противоречили тому, что заявляли дипломаты в Женеве. Американцы, еще недавно уверенные, что все советские заявления координируются ЦК, теперь приходили к выводу, что в Москве правая рука не знает, что делает левая. Более того, американская делегация стала подозревать, что их советские коллеги относятся к антигорбачевской оппозиции и намеренно занимаются саботажем.

«Сообщи в Москву, — говорил Кампельман (Макс Кампельман — посол и глава делегации Соединенных Штатов на переговорах с Советским Союзом по ядерному и космическому оружию в Женеве с 1985 по 1989 гг. — Ред.) Карпову, — они требуют, чтобы мы заплатили, но при этом не показывают, что хотят продать. Ну как если бы у тебя была полная полка шоколадок, но ты не разрешал бы взглянуть на них. А может, они давно прогоркли? Они с миндалем или нет? Договор по ПРО был связан с дальнейшим сокращением наступательных вооружений. Вот мы ждем их уже 14 лет» [8].

Нарастало раздражение и в Москве. «Вы не понимаете, задач, — отчитывал переговорщиков Шеварднадзе (Эдуард Шеварднадзе, министр иностранных дел СССР. — Ред.). — Поймите, нам нужно соглашение сегодня. Мы не можем ждать. Мы не допустим такого совершенно ненормального положения, когда Генеральный секретарь ЦК КПСС выступает с далеко идущими мирными инициативами, в том числе и на съезде партии, а на переговорах все остается без изменений. Происходит разрыв между словом и делом. Если так будет продолжаться и дальше, мы будем вынуждены поменять переговорщиков, которые не сделают соответствующих выводов» [9].

Наконец, Горбачев решил, что наступило время взяться за дело самому. «Помню, был особенно жаркий день, — вспоминает помощник Генсека Анатолий Черняев. — Горбачев сидел в плетеном кресле, в шортах. Поговорили о пустяках, потом я протянул ему «бумагу»: вот, мол, результат вашего поручения (речь шла о концепции будущей встречи с Рейганом).

Он взял, внимательно прочитал. Бросил на стол. Смотрит на меня: «Ну что?» Я в ответ: «Не то, Михаил Сергеевич!» Он: «Да просто дерьмо!» Стал рассуждать. Потом говорит: «Пиши — немедленно подготовить мое письмо президенту Соединенных Штатов с предложением встретиться в конце сентября — начале октября либо в Лондоне, либо — помолчал немножко — в Рейкьявике». Я вытаращил глаза. Спрашиваю: «Почему в Рейкьявике?» Он: «Ничего, ничего: на полпути от нас и от них, не обидно другим великим державам!» [10]

В конце сентября американцы ответили согласием. Горбачев требовал от МИДа и Минобороны подготовить не очередные инструкции для зашедших в тупик женевских переговоров, а нечто масштабное, что могло бы кардинально изменить ситуацию, остановить гонку вооружений, доказать, что СССР кардинально изменил свою внешнюю и военную политику. «Опыт Женевы, Стокгольма и других переговоров показал, что товарищи часто утыкаются в детали, спорят по пустякам, забывая о том, что речь идет о судьбах человечества. Мало ли у нас нерешенных проблем с Америкой? Да черт с ними! Нужно всегда видеть главное» [11], — убеждал Горбачев мидовцев.

Уже перед самым отправлением в столицу Исландии Генеральный секретарь предельно ясно и, заметим, предельно рационально формулировал стоявшие задачи:
«Наша цель — сорвать следующий этап гонки вооружений. Если мы этого не сделаем, опасность для нас будет возрастать.
А не уступив по конкретным вопросам, пусть очень важным, мы потеряем главное. Мы будем втянуты в непосильную гонку, и мы ее проиграем, ибо мы на пределе возможностей. Тем более, что можно ожидать, что очень скоро может подключиться к американскому потенциалу Япония, ФРГ. Поэтому главное — сорвать новый этап гонки вооружений» [12].

В итоге Генеральный секретарь получил к Рейкьявику такие предложения Минобороны и МИДа, какие отвечали его замыслу. По стратегическим наступательным вооружениям: основная позиция (личное предложение М.С. Горбачева) — сократить каждый вид СНВ (МБР, БРПЛ, ТБ) на 50 процентов. В этом случае не надо устанавливать никаких уровней и подуровней. Запасная позиция — сократить СНВ сторон до уровня 1600 стратегических носителей и 6000 боезарядов (американский вариант). Предусматривались уступки: уменьшить число тяжелых МБР наполовину (они, напомним, были только у СССР); засчитывать ТБ с ракетами SRAM (Short-Range Attack Missile) и авиабомбами как «один носитель — один заряд». По ракетам средней дальности — «ноль» в Европе и по 100 боеголовок в Азии и на территории СШA. Уступки: ракеты Англии и Франции, а также американские ядерные средства передового базирования не учитываются. По Договору ПРО взять обязательство о невыходе из него в течение 10 лет при соблюдении всех его положений в том виде, как он был подписан в 1972 году. Исследования и испытания в области СОИ ограничить рамками лабораторий. При этом военные чрезвычайно жестко увязали возможность сокращения с гарантированным ограничением на СОИ. «Сейчас, в 1991 году, могу откровенно сказать: именно исходя из такой твердой увязки предстоящих сокращений СНВ с выполнением обеими сторонами Договора по ПРО 1972 года министр обороны С.Л. Соколов и начальник Генерального штаба дали тогда согласие на столь существенные изменения в нашей позиции» [13], — вспоминал Ахромеев.

В двадцатых числах сентября советский посол Александр Косарев нанес неожиданный визит исландскому премьеру, в ходе которого тот узнал, что через две недели его тихому острову предстоит принять самых высокопоставленных в мире гостей. Американский посол оказался не в курсе, из Вашингтона информация до него еще не дошла. И вот к 11 октября в Рейкьявик прилетели делегации СССР и США. Надо сказать, что в тот раз советская сторона обошла американцев по части организации. К побережью подогнали морской паром «Георг Отс», в каютах которого с относительным комфортом разместились Горбачев с сопровождавшими его многочисленными лицами. Рейган же занял весьма скромную квартиру американского посла, остальные разместились по отелям. Для переговоров же, как пишет Гриневский, выбрали стоявший изолированно (что понравилось охране обоих лидеров) дом — Хофди Хаус. Дипломаты не знали, что еще в 1952 году британское правительство продало домик, который до этого служил резиденцией посла.
По причине присутствия там… приведений, которые издавали необъяснимые шумы.
Теперь эти незнаменитые исландские призраки могли наблюдать, как делается большая политика.

Все — и исследователи, и непосредственные участники событий — признают, что американцы были совсем не подготовлены к сюрпризу, подготовленному советской стороной. «Во многих отношениях Нитце и его американские коллеги были плохо подготовлены для этой встречи, — пишет, к примеру, Строб Тэлботт (известный американский журналист, дипломат и политолог. — Ред.). — Они ожидали куда менее амбициозную повестку. Знай они заранее, что их ожидает, они бы резко разделились по поводу того, какой должна быть ответная позиция» [14].

11 октября все началось со встречи лидеров один на один (если не считать переводчиков и дипломатов, которые вели запись беседы). Горбачев попытался сразу приступить к делу: «Главные вопросы, которые беспокоят обе стороны, как отвести ядерную угрозу, как выйти на конкретные договоренности… По этим проблемам сказано много слов, они детально обсуждались и обсуждаются на переговорах по ЯКВ в Женеве. Однако на этих переговорах наблюдается почти что тупик. Поэтому мы пришли к выводу о том, что нужна срочная встреча с Вами, чтобы дать мощный импульс этому процессу, позволить нам выйти на договоренности, которые могли бы быть заключены во время нашей следующей встречи в США» [15]. Рейгану не оставалось ничего, кроме как согласиться.

Михаил Горбачев, переводчик, Эдуард Шеварнадзе, Рональд Рейган, переводчик и Джордж Шульц во время первой встречи в Рейкьявике 11 октября 1986 г. Фото: Ronald Reagan Library / Getty Images
А потом, свидетельствуют очевидцы, пока Горбачев пространно освещал общую ситуацию в мире, американский президент потерял, похоже, нить разговора. Когда пришло время ему что-то говорить в ответ, он, ну точь-в-точь «дорогой Леонид Ильич», стал перебирать свои карточки и рассыпал их. А Горбачеву не терпелось изложить кому-то понимающему новые советские инициативы. Поэтому он и предложил позвать немедленно глав дипломатических ведомств. Он по пунктам изложил Шульцу предложения СССР. Ясно, что Рейган, который не разбирался в деталях, вряд ли что-то понял. В конце концов, президент, очевидно найдя нужную карточку, стал в очередной раз объяснять, как будет хорошо, если Москва согласится с работами по СОИ. Ведь, во-первых, «представители обеих стран будут иметь право присутствовать на испытаниях, а если испытания покажут возможность создания оборонительной системы, то мы возьмем обязательство поделиться (этими разработками. — А. Г.)» [16]. А во-вторых, «нас обвиняют в намерении заполучить возможность для первого удара, но предлагаемый нами договор требует уничтожения баллистических ракет еще до развертывания оборонительной системы. Стало быть, первый удар будет невозможен» [17].

Горбачев, очевидно, сделал вывод, что Рейган просто ничего не понял. Он предложил прерваться, дабы американская сторона изучила советские инициативы. В маленькой, защищенной от прослушивания комнатке американского посольства, которую дипломаты прозвали «пузырем», Шульц докладывал о новых предложениях Горбачева: «Он бросал подарки к нашим ногам. Точнее, выкладывал на стол — уступку за уступкой!» Нитце посчитал, что это лучшие советские уступки, которые американцам предлагали за последние 25 лет. Впрочем, на Рейгана это большого впечатления не произвело. Его волновала лишь судьба его любимого детища: «Боюсь, он просто хочет убить СОИ». При этом президента явно забавляло сидение в «пузыре» с его прозрачными стенками: «Ну, если пустить сюда воду, может быть, можно было бы держать здесь золотых рыбок» [18].

Если Генеральный секретарь рассчитывал, что после перерыва американцы, осознав размер советских уступок, начнут их обсуждать, то он ошибался. Американский президент стал читать по бумажке прежнюю американскую позицию, которая уже не раз звучала на переговорах. Он предлагал невыход из Договора по ПРО в течение семи с половиной лет, но оговаривал возможность продолжать исследования в области СОИ. И снова обещал поделиться технологиями с Советским Союзом.

Горбачев явно начал терять терпение:
«Извините, господин президент, но Вашу идею поделиться СОИ я не воспринимаю серьезно. Вы не хотите поделиться даже нефтяным оборудованием, автоматическими станками или оборудованием для молокозаводов, а поделиться СОИ — это была бы вторая американская революция… Давайте будем реалистами и прагматиками. Так надежнее» [19].
Единственным позитивным результатом было решение назначить группу экспертов, которые могут попытаться выработать в течение наступавшего вечера и грядущей ночи проект документа, где были бы сформулированы основные положения будущего договора.

Если главным переговорщиком с американской стороны был назначен все тот же Пол Нитце, то во главе советской группы Генсек поставил не дипломата, а военного — начальника Генерального штаба маршала СССР Сергея Ахромеева. Горбачев, стремившийся встряхнуть ход переговоров, здесь не ошибся. Факт, что советских переговорщиков возглавляет второй по должности военачальник страны, сам по себе поднимал статус этих консультаций. «Для Нитце, — пишет Тэлботт, — длившиеся всю ночь переговоры были одной из высших точек карьеры. Его партнером был высший советский военачальник, действовавший по прямым инструкциям Генерального секретаря коммунистической партии, который в свою очередь следил за переговорами из своего штаба, развернутого на борту советского корабля… Нитце и Ахромеев спорили по главным стратегическим вопросам: Что определяет стабильность в стратегическом балансе? Что точно является взаимосвязью между обороной и нападением? Как эта взаимосвязь может быть определена, структурирована и реализована посредством контроля над вооружениями?» [20]

Особый оттенок происходящему в глазах американцев придавало и то, что буквально накануне Рейган получил доклад ЦРУ, где говорилось, что против Горбачева готовится заговор высших советских военных. И вот теперь они впервые лицом к лицу встретились с представителем военной элиты СССР. И он немало поразил их.

В первый день переговоров, когда члены делегаций болтали, ожидая, когда закончится встреча один на один, маршал буквально огорошил госсекретаря США. «Я — последний из могикан», — сказал он мне. «Что Вы имеете в виду?» — спросил я, будучи немало озадаченным. Память возвращала меня к книге Джеймса Фенимора Купера. Он объяснил, что является последним военачальником на действительной службе, кто воевал против нацистов во время Второй мировой войны. «Но эта фраза «последний из могикан», ее-то вы откуда взяли?» — спросил я. «Из детства, я вырос на приключенческих романах Джеймса Фенимора Купера». Это подтолкнуло госсекретаря к чуть ли не философским обобщениям: «Литература может соединять культуры». Подумал я. Этот советский военный более непринужден, более открыт и готов для откровенного разговора, чем профессиональные переговорщики, с которыми мы обычно имели дело. Мы считали Ахромеева человеком, понимающим историю и осведомленным в американских подходах» [21]. Справедливости ради следует заметить, что Шульц просто не знал, что Купер был одним из любимейших писателей многих поколений советских детей и подростков. Подавляющее большинство советских генералов читали его книги. Делать из этого далекоидущие выводы относительно Ахромеева было, конечно, ошибкой.

У Нитце было свое отношение к главе советского Генштаба. Он внимательно следил за выступлениями маршала в печати. Так, ему показалось, что статья Ахромеева, опубликованная в «Правде» летом 1985 года, хоть в ней и были все дежурные инвективы в адрес США, содержала также и намеки на то, что есть пространство для переговоров. И вот теперь, когда в восемь вечера делегации собрались в небольшой комнате, где днем общались Рейган и Горбачев, им предстояло выяснить, есть ли поле для согласия. Во вступительном слове Ахромеев сказал, что он не дипломат, а профессиональный военный (подразумевалось, очевидно, что он любит ясность и краткость). Маршал предложил не терять время на изложение старых и набивших оскомину аргументов. Более того, как пишет Тэлботт, он осаживал своих гражданских коллег — академика Георгия Арбатова и посла Виктора Карпова — когда те пытались затеять «философскую дискуссию» или «дать отпор». Удивительное дело, маршал явно пытался играть роль «хорошего копа», оставляя другим изображать «плохого».

Как и следовало ожидать, первый спор возник вокруг горбачевского предложения о 50-процентном сокращении СНВ. СССР считал возможным сократить наполовину каждый из элементов «триады» — МБР, ПЛАРБ (расшифровывается как «подводная лодка атомная с ракетами баллистическими». — Ред.) и ТБ. Американцы тут же потребовали ввести подуровни для каждого вида вооружений, так как механическое сокращение каждой «ноги» триады привело бы к фиксации советского превосходства в наземных баллистических ракетах. «Как маршал Советского Союза, — говорил Нитце Ахромееву, объясняя свою позицию, — вы должны понимать, что между бомбой свободного падения на В-52 и разделяющейся головной частью SS-18 есть большая разница».

«Мы уже готовы сокращать МБР, — отвечал Ахромеев (согласно плану, Горбачев должен был представить конкретные цифры на следующий день), — однако ваши подуровни и прочая арифметика требуют от нас еще больших сокращений». Маршал утверждал, что американские предложения, в случае если бы они были приняты, заставили бы СССР менять структуру своих ядерных сил. Все то время, пока Ахромеев спокойно вел свои разъяснения, Виктор Карпов становился все мрачнее, периодически закатывал глаза и делал театральные вздохи. В общем выражал неодобрение тому, как военачальник ведет дело, позволяя американцам использовать старые аргументы, не давая при этом им решительного отпора. Было ясно, что Ахромеев хочет достичь результата, и уловки из арсенала Громыко кажутся ему излишними.

На помощь ему пришел Нитце, который предложил рассмотреть американские подуровни предметно, тут же поднял возможный потолок с 3000 боеголовок на МБР до 3600. И тут уже начался конфликт среди американцев. Эдвард Рауни (американский посол, генерал, член делегации США. — Ред.) потребовал прерваться. Когда американцы вышли в другую комнату, он набросился на Нитце за то, что тот дал Советам целых 600 дополнительных боеголовок.

«Ахромеев хочет результата, я должен предложить ему хоть что-нибудь», — объяснял мастер переговоров свою стратегию. «Но МБР — это же фирменное блюдо Советов. Отступать здесь глупо и опасно», — настаивал Рауни, которого поддержал Перл.
«Вы заставляете меня быть таким же упертым, как Советы в худшие времена, — отбивался Нитце, — я просто в бешенстве».
Но делать было нечего, ему не оставалось ничего другого, как начать излагать американские предложения, уже звучавшие на женевских переговорах. Ахромеев тут же попросил перечислить лишь позиции, которые отличаются от того, что было внесено в сентябре. Нитце после неловкой паузы был вынужден признать, что никаких отличий нет. И добавил, что это потому, что американские предложения были правильными [22].

Поскольку тупик был налицо, Ахромеев попытался было перейти к обсуждению американского варианта (который для советской делегации был запасным и, стало быть, приемлемым) — после сокращений у сторон должно остаться по 1600 носителей и 6000 боезарядов. Однако воспротивился посол Виктор Карпов, который считал, что для предъявления этой позиции время еще не наступило.

Около двух часов ночи маршал предложил прерваться на час. Делегации отправились к начальству за новыми директивами. После доклада Ахромеева Горбачев дал согласие на оглашение запасного варианта по СНВ. Заодно он разрешил пойти на самую крупную уступку из числа запланированных — на засчет каждого тяжелого бомбардировщика с ракетами SRAM и ядерными бомбами на борту как одного носителя и одного ядерного боезаряда.

В то же самое время американские эксперты разбудили госсекретаря. Было холодно, встречая неожиданных гостей, Шульц натянул свитер прямо на пижаму. А Нитце с воодушевлением рассказывал, что наметился серьезный прогресс. Ахромеев вроде бы склоняется к тому, чтобы принять американскую позицию о «потолках» 1600 и 6000 (Нитце не знал, что Москва заранее предусмотрела свое согласие). Нитце, очевидно, чтобы укорить своих скептически настроенных коллег, разразился очередным панегириком советскому маршалу: «Ахромеев — первоклассный переговорщик. Коммунизм — порочная система, и она падет. Но маршал Сергей Ахромеев — человек огромного мужества с твердым характером. Если кто-то и может помочь СССР в его лучших устремлениях, так это он» [23]. То, что Ахромеев «договороспособен» не мог не признать даже Перл. В результате разговора с госсекретарем американская позиция не претерпела существенных изменений. Однако Нитце получил свободу рук. «Это твоя рабочая группа, — сказал госсекретарь, — это не встреча, на которой у каждого право вето. Нет требования или правила, чтобы решение у нас принималось единогласно» [24].

В половине четвертого утра снова приступили к переговорам. Ахромеев объявил, что «во имя мира и доброй воли» советская сторона соглашается на 6000 боезарядов и 1600 носителей. При этом СССР обещал существенное сокращение тяжелых ракет. Делегации было вновь заспорили о подуровнях. В конце концов, так как время поджимало, договорились оставить этот вопрос для будущих переговоров. В целом договорились даже по ракетам средней дальности, оставив нерешенным лишь вопрос о ракетах в Азии.

Потом переговорщики уперлись в тему морских крылатых ракет большой дальности. «Американцы уклонялись вообще от обсуждения этой проблемы в рамках СНВ. После длительной и упорной борьбы (запомнилась в связи с этим острая полемика с тогдашним заместителем министра обороны США Р. Перлом) договорились о том, чтобы КРМБ (крылатые ракеты морского базирования. — Ред.) учитывались отдельно, что должно быть оформлено документом в виде приложения к будущему договору по сокращению СНВ. Сторонам предстояло определить формы контроля развертывания КРМБ. В результате упорных и долгих переговоров удалось тогда подойти к решению проблемы КРМБ именно в таком виде» [25].
Это была существенная уступка со стороны американцев


Читать полностью:

https://novayagazeta.ru/articles/2021/08/15/noch-v-dome-s-privideniiami-kak-spasali-chelovechestvo-ot-iadernoi-ugrozy













Tags: ! - Советско-американские отношения, 1986, Гольц, Рейкьявик
Subscribe

Posts from This Journal “Рейкьявик” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments