ed_glezin (ed_glezin) wrote,
ed_glezin
ed_glezin

Categories:

Сергей Вакуленко - "Горбачев и его эпоха – попытка оценки".

Перед СССР и его новым лидером стояло несколько очевидных вызовов, за которые Горбачев почти сразу и взялся, несколько непредвиденных, но значимых проблем возникли в ходе реформ, а еще о нескольких он не очень догадывался, но они оказались ключевыми.

Михаил Сергеевич Горбачев – одна из самых противоречивых фигур современной российской истории. Недавно ему исполнилось 90 лет, многие на своих страницах в соцсетях поздравляли его с юбилеем, под этим поздравлениями появлялись комментарии и с горячей поддержкой, и с проклятиями в адрес юбиляра.

Справедливым будет постараться вспомнить и оценить то, что пытался сделать Горбачев за свои семь без малого лет у власти. Многие нынешние критики сравнивают видимое положение дел в начале 1985 года (на первый взгляд, крепкий и благополучный СССР) и в конце 1991-го (СССР развалился на 15 новых государств, экономика в глубоком кризисе) и считают, что эта динамика – результат действий Горбачева, ведь он в начале 1985 года стал всесильным генсеком ЦК КПСС. Соответственно, для оценки Горбачева, его личности и дел нам нужно вспомнить, каким было реальное положение дел в СССР и что реально зависело от Горбачева.

И про Горбачева, и про перестройку написано множество книг профессиональными историками и публицистами. Мои заметки не претендуют на статус нового фундаментального исследования, скорее это личная попытка вспомнить, осознать и оценить.

Я не знаком с Михаилом Горбачевым лично. По моему впечатлению, он оказался достаточно необычным человеком для верхних эшелонов бюрократического государства, каким был поздний СССР. Скорее эмоциональный, чем аналитичный, скорее энергичный, чем последовательный, скорее оптимистичный, чем осторожный. Многие говорят о его обаянии, которое, видимо, и привело его наверх в молодом по советским меркам возрасте и помогло в аппаратных играх. Человек с другим складом характера, наверное, и не взялся бы за реформы в то время.

Вызовы и задачи на старте

Перед СССР и его новым лидером стояло несколько очевидных вызовов, за которые Горбачев почти сразу и взялся, несколько непредвиденных, но значимых проблем возникли или проявились в ходе реформ, а еще о нескольких он, скорее всего, не очень догадывался, но они оказались ключевыми.

Очевидно было, что надо заканчивать войну в Афганистане (вообще-то даже Брежнев сомневался, что ее стоит начинать, но его уговорили Суслов, Андропов и Устинов; Брежнев в 1979 году считал и надеялся, что это будет краткосрочная операция малыми силами).

Было ясно, что нужна новая разрядка, резкое улучшение отношений с Западом. Экономика СССР становилась все сложнее, а это означало, что ей все труднее было оставаться автаркичной, Советский Союз все более интегрировался в мировую экономику, и репутация начинала играть все более важную роль.

Необходимо было что-то делать с общим духом в стране: к 1985 году он был в глубоком упадке. Кто не верит – посмотрите фильмы конца 1970-х – начала 1980-х о тогдашней жизни, коллекции «Мосфильма» и «Ленфильма» сейчас в свободном доступе на Youtube. Такой концентрации тоски и безысходности еще поискать, даже в комедиях.

Необходимо было реформировать систему управления экономикой – было понятно, что она работает крайне плохо. Это, собственно, было понятно и за 15 лет до Горбачева, когда готовилась косыгинская реформа, но после 1973 года и после 1979–1980-го, – двух очень резких взлетов цены на нефть, совпавших с кратным ростом добычи в Западной Сибири, – проблема на время отложилась. Несовершенство хозяйственного механизма было очевидно всей верхушке СССР, вопрос был, кто и как начнет это разгребать.

Представления и реальность

На Горбачева сильно повлиял его товарищ по МГУ, чешский коммунист Зденек Млынарж, бывший одним из идеологов «Пражской весны», секретарем КПЧ по идеологии в 1968-м – его сняли после этого со всех постов и в 1977-ом он эмигрировал в Австрию. Горбачев поддерживал связь с ним и до, и после эмиграции, и под влиянием Млынаржа он, вероятно, стал приверженцем идей «дубчековского социализма». Горбачев, видимо, верил в то, что социализм в целом – строй здоровый и прогрессивный. Что действительно существует новая историческая общность – советский народ, что советские люди ан масс и большинство советских людей лично руководствуются в своей жизни моральным кодексом строителей коммунизма. Что стоит только дать окорот бюрократии, освободить инициативу, внедрить accountability властей перед народом, все тут же и полетит, наступят новые 1960-е, когда людям хотелось строить и жить, а страна шла от победы к победе. Заметим, что не только Горбачев, но и очень многие сторонники перестройки воспринимали период 1985–1987 годов как новую оттепель и новые 1960-е (разумеется, идеализированные, воспринимаемые и вспоминающиеся по ранним книжкам Василия Аксенова и фильмам Марлена Хуциева, а не такие, какими они были на самом деле).

Реальность оказалась иной. Да, «молчаливое большинство» советских людей, наверное, было не так далеко от ценностей «морального кодекса». Может быть, еще и потому, что крестьянское общинное сознание все еще было сильно в стране, где большинство было горожанами в первом поколении. Но те, кто был близок к рычагам власти и влияния, склонен к риску и предприимчивости, в эти идеалы не верили (и судить их за это трудно, многие из них просто лучше других понимали, как работает прогнившая советская система, и преисполнились собственного цинизма, на это глядя). Примеры этого можно увидеть во многих источниках, например, в глубоких интервью Сергея Белановского, взятых в то время у работников различных отраслей, от рабочих до министров, или в советском кинематографе, вроде бы обличавшем рвачей, но на деле просто изображавшем действительность («Блондинка за углом» или поздние серии «Следствие ведут знатоки», снимавшиеся, кстати, по реальным делам.)

На Горбачева очень большое влияние оказали две зарубежные поездки, в Канаду в 1983 году и в Англию практически перед самым назначением. Дружелюбный, эмоционально открытый генсек с интересом общался с Пьером Трюдо и Маргарет Тэтчер, владеющая английским интеллигентная Раиса Максимовна с интересом смотрела на западную жизнь. Необычный, непосредственный, молодой советский политик производил приятное впечатление на своих визави и получал приветливое отношение взамен. Эти поездки создавали представление и об организации жизни на Западе, и о том, какими бы могли бы быть отношения СССР и Запада. Разумеется, и то, и другое было достаточно идеализированным.

Первые шаги Горбачева

Через месяц после прихода к власти, довольно быстро по советским меркам, Горбачев объявил политику ускорения – фактически это была констатация стагнации экономики и «добро» на попытки что-то с ней сделать в рамках существующих механизмов. Быстрота была обусловлена тем, что реформы начали готовить еще при Андропове, Горбачев был частью команды, готовившей эти реформы (их запуск был приостановлен Черненко).

Для большинства людей, конечно, первым масштабным действием Горбачева на посту генсека был запуск антиалкогольной кампании. Но тут Горбачеву откровенно не повезло, кампанию начали разрабатывать еще при Брежневе, она была готова к запуску, когда Горбачев пришел к власти. И, кстати, это была далеко не первая антиалкогольная кампания, предыдущая прошла в 1972-ом, были и до нее.

Впрочем, ускорения не случилось. В первый год правления Горбачева ничего особенного не происходило (кроме, конечно, борьбы с пьянством). Но к 1986-му, с одной стороны, Горбачев консолидировал свою власть, его выступления и поездки по стране, новый стиль речей, намеки на либерализацию создали ему большую популярность, даже несмотря на большой негативный капитал от антиалкогольной кампании – наступало время действовать решительнее. При этом становилось ясно, что полумерами исправить что-либо в СССР уже нельзя.

Новый набор мер состоял по большому счету из двух элементов: гласности на политическом фронте и реформ экономики.

Перестройка

В некотором смысле объявление гласности было близко к прибиванию Лютером 95 тезисов к дверям церкви в 1517 году, после чего рухнул авторитет Рима. В СССР роль непогрешимой церкви играла Коммунистическая партия.

На чем вообще стоял СССР, что было основой легитимности строя? Советским людям рассказывали, что государство и государственные мужи делают все для улучшения жизни граждан, что советский способ обеспечивать это – наилучший в мире, несмотря, может быть, на отдельные недостатки. И действительно, на бумаге, формально, в том, что касалось заботы о людях, СССР был не так плох (только это, конечно, не исполнялось и не могло исполняться). Именно по этой, идеализированной картинке, тиражировавшейся в произведениях социалистического реализма, так тоскуют нынешние любители СССР и критики Горбачева.

Покуда каждый советский человек верил, что, может, его жизнь и жизнь его близких не так хороша, но это локальная аберрация, а в целом-то он живет в самой лучшей стране в мире и при самом лучшем строе, у коммунистической партии и советского аппарата была лицензия на власть, лицензия на борьбу с антисоветчиками и диссидентами (врагами этого самого лучшего строя), на организацию неконкурентных выборов и так далее.

Объявление политики гласности стало очень быстро расшатывать основания этого мифа и подрывать основы легитимности советского строя. Одновременно с этим очень быстро заляпывались белые одежды (точнее, конечно, становились явными давно существовавшие пятна) другого столпа советского строя – компартии. Скорее всего, Горбачев не мог предположить таких последствий. Предполагалось, что гласность заставит существующую систему работать лучше, но вера в систему в целом сохранится и укрепится – это, конечно, было верхом наивности.

Гласность сыграла еще одну злую шутку, дополнительно лишавшую легитимности центральные власти. В СССР всегда хватало головотяпства, торопливости в строительстве, наплевательства на нормы техники безопасности, особенно если надо были успеть к какой-нибудь важной дате. Устройство хозяйственного механизма с вечной недостачей то одного, то другого фактически заставляло строителей и инженеров строить не по плану, а из чего было. Результатом были промышленные аварии разного масштаба. Но при застое и ранее они замалчивались, а при гласности начали становиться известными широким кругам советских граждан. Это стало создавать впечатление, что раньше-то порядок был, а при новых властях что ни месяц, то катастрофа.

Таким образом, объявленная политика гласности хотя и поставила функционеров и государственных менеджеров разного уровня под контроль прессы и людей, но принесла множество непредвиденных последствий, ослаблявших строй.

Почему реформы Горбачева обернулись крахом советской экономики?

Реформу экономики в СССР часто пытаются сравнивать с реформами в Китае, начавшимися при Дэн Сяопине, и упрекают Горбачева в развале того, что можно было починить. Но Китай и СССР находились в очень разных условиях на старте реформ. Ресурс для китайского экономического чуда, который начал осваивать Дэн Сяопин и его последователи, в СССР закончился к 1960-м.

Огромный рост экономики Китая зиждился на переезде крестьян в город, на переаллокации рабочей силы с примитивного земледелия, subsistence farming, где к этому труду не прилагалось практически никакого капитала и оборудования, на промышленное производство на заводах и фабриках, сначала швейных, потом все более капиталовооруженных и технологически сложных. Этот переход осуществлялся при достаточно вменяемом режиме без особых социалистических загибов, а институты новой экономики строились с нуля по мере ее роста, и с нуля же воспитывались новые управленцы. При этом рост шел с очень низкой базы. В СССР к моменту горбачевских реформ людской ресурс был исчерпан, а роскоши строить новые управленческие структуры на пустом месте не было.

Реформа экономики СССР по своим задачам была аналогична коренной перестройке управления крупнейшей корпорации. В этом, кстати, большое отличие от реформ, которые проводят современные политики. Сегодня политики решали бы, какой уровень и структуру налогов выбрать, куда и через какие механизмы должны инвестироваться государственные деньги, какую выбирать монетарную политику. А в СССР задача стояла в коренном пересмотре принципов организации и управления огромного механизма. Казалось бы, управление в первом варианте сложнее, политики не контролируют напрямую желаемые исходы, а во втором варианте можно просто приказать – и все изменится. Но на деле во втором варианте реформы подразумевали контроль за куда большим количеством подвижных элементов и могли принести куда больше сюрпризов.

В СССР практически не было людей, хоть что-то понимавших в том, что нынче называется corporate governance и change management. И то, и другое – крупные разделы науки о менеджменте, по которым пишется множество книг, диссертаций, читаются курсы в бизнес-школах. Науки эти в очень большой мере учитывают личную и групповую психологию людей, их интересы, взгляды на будущее, отношение к рискам – а это материи, существование которых в СССР не просто не принималось во внимание, а практически отрицалось.

Наконец, считалось, что реформа и управление экономикой – это в целом так, техника-механика, политические власти этим особо заниматься не должны. Волюнтарист Хрущев, может, и занимался, так его микроменеджмент и довел до отставки, а после него – нет, не барское дело, пусть Совмин разбирается. Причем, Горбачев был не совсем уж далек от хозяйства. В отличие от двух своих предшественников, из которых один много лет руководил тайной полицией, а другой – аппаратом ЦК, Горбачев перед назначением на главный пост несколько лет отвечал за «политическое руководство» сельским хозяйством (впрочем, весьма неуспешно, но кажется, до сельского хозяйства у него руки особо и не доходили).

Краеугольными камнями экономической реформы оказались закон о государственном предприятии и законы об индивидуальной трудовой деятельности и о кооперативах, легализовавшие частный сектор. Идея была в том, чтобы создать сегмент частного малого бизнеса, особенно для удовлетворения мелких, но многообразных потребностей населения (в большинстве европейских социалистических стран этот сегмент выжил), а в средней и крупной промышленности ввести госкапитализм и рынок, который должен был бы обеспечить более эффективную работу, чем сквозное планирование всего и вся. Госплану и министерствам оставалось стратегическое и долгосрочное управление. Но вот реализация подкачала.

Закон о госпредприятии фактически передал контроль над предприятиями их директорам. Избираемые трудовыми коллективами, они оказались несменяемы на несколько лет. В результате государство-акционер потеряло контроль над денежными потоками предприятий, государство-головная компания холдинга фактически утратило контроль над производственной номенклатурой, а в виде кооперативов появился механизм увода денежных потоков на сторону. Приватизация, в сущности, произошла не после 1993 года при Чубайсе, а в 1988–1989 годах. Теоретически многие из операций, оставлявшие издержки на госпредприятии, но уводившие прибыль на кооперативы, были незаконными и с ними могли бы бороться ОБХСС и уголовный розыск, но они были категорически не готовы к этому ни по масштабам нарушений, ни по неопытности работы в изменившейся обстановке, да и атмосфера явно не способствовала. Наконец, налоговая система СССР тоже оказалась категорически не готова к новым условиям. В ней банально не было налога на прибыль предприятий. В итоге государство в одночасье лишилось и очень большой доли доходов, и рычагов управления экономикой.

Кроме того, произошло еще одно крайне неприятное явление. В СССР были две сферы денежного обращения: безналичные рубли, циркулировавшие между предприятиями, в которых рассчитывались цены на товары и услуги для, как мы бы теперь сказали, юридических лиц, и наличные деньги, которыми выдавали зарплаты, стипендии и пенсии и которыми рассчитывались в магазинах и на колхозных рынках. Масштаб цен в этих двух сегментах экономики был весьма разный, но до 1986 года сегменты практически не пересекались. А после 1986-го и особенно после 1988-го они оказались связаны. Госпредприятия смогли переводить деньги со своих безналичных счетов кооперативам, а те превращать их в наличность. Разумеется, это привело к резкому несоответствию товарной массы и количества денег в обращении со всеми вытекающими последствиями (а, ну да, нормальных монетарных властей в СССР тоже не было и денежным обращением управлять было практически невозможно, кроме как провести «павловскую реформу» с надпечаткой «полотенец» на сторублевках и полтинниках).

Эта реформа была действительно очень плохо продумана и привела к очень быстрому развалу экономики. Для того чтобы провести ее по уму, понадобилось бы лет десять с постепенным внедрением целого ряда механизмов – изменения (фактически создания нового) налогового законодательства, коренного изменения принципов корпоративного управления госпредприятиями, реформы денежного обращения, построения системы идентификации и расследования экономических преступлений и вообще строительства институтов госкапитализма. Но это мы сейчас такие умные и слова такие знаем. А тогда все находились под обаянием экономистов-публицистов, которые, в свою очередь, были максимально наивны и искренне верили, что рынок все быстренько порешает. Кстати, идеалистами были не только условные Абалкин или Пияшева, но и западные специалисты, которые потом, в 1990-е, говорили, что сильно переоценивали благотворность свободы рынка и недооценивали важность институтов.

Вообще, поражает, конечно, уровень наивности и слабости тогдашних советских экономистов и управленцев. Некоторые из них могли быть хорошими организаторами или счетчиками, но не более. При этом, СССР был не то чтобы совсем уж оторван от мировой экономической мысли, там переводились и издавались, пусть и не очень большими тиражами, западные учебники по экономике (Самуэльсон), книги по организации производства и управленческим практикам IBM и «Тойоты», да наконец производственные романы Артура Хейли. Но все равно, есть ощущение, что нынешний третьекурсник, поигравший в SimCity, Civilization и Age of Empires, лучше понимает какие-то вещи про экономику и управление, чем советские министры.

От «новой исторической общности» к «Вороньей слободке»

Горбачев столкнулся с еще одним сильным явлением, о котором он, скорее всего, не догадывался. С национализмом и сепаратизмом. Какой-то диссидентско-интеллигентский национализм в стиле славянских будителей XIX века в СССР всегда был, и некоторые политические деятели и даже лидеры постсоветских стран как раз из него и вышли, – например, Гамсахурдия, Эльчибей, Зенон Позняк, Вячеслав Чорновил, – но большинству населения было плевать, насколько там имперские власти притесняют национальные языки и культуру, по мнению этих диссидентов.

Всегда был и местный низовой национализм, особенно в регионах с неблагоприятной социально-экономической обстановкой и совместным проживанием многих национальностей – как это было в Ферганской долине, Сумгаите или на Северном Кавказе. Там регулярно случались какие-то стычки и драки, с ними справлялись, кого-то сажали, кого-то снимали, тем все и заканчивалось.

Но в поздние 1980-е на фоне экономического кризиса, ощущения сокращения ресурсов и ослабления давления из центра появились новые настроения. Во-первых, у многих людей ненавистная и надоевшая коммунистическая власть ассоциировалась с Москвой. Причем была ведь и память о предыдущих реформах, вселявших надежды, а потом заканчивавшихся ничем. Поверить, что огромная советская махина действительно способна меняться, было довольно трудно, но могла быть надежда, что если завоевать побольше самостоятельности, то, может быть, получится сохранить реформы в своем небольшом уделе.

Попутно выяснилось, что, несмотря на все попытки советской власти, застарелая многовековая вражда между соседними народами никуда не делась, а в кризисные времена с недостатком ресурсов только обострилась.

Сокращение ресурсов во время экономического кризиса стало создавать логику «умри ты сегодня, а я завтра» – спасаться нужно поодиночке. Националистическую карту стали разыгрывать лидеры республик или их оппоненты, надеясь, что с ее помощью смогут, с одной стороны, получить инвеституру не из Москвы, а от своих народов, а с другой – напугать Москву ростом национализма и рассказать там, что только этот лидер и сможет удержать национализм в узде, и в результате вытребовать больше независимости и неподотчетности центру. В принципе, противостояние Бориса Ельцина и Михаила Горбачева тоже укладывалось в эту схему. Скорее всего, большинство населения СССР почти до самого его конца не желало распада страны на отдельные государства, а хотело максимум большей автономии или предполагало, что получит в итоге нечто вроде нынешнего ЕС. Речь шла не о независимости, а о желании большего участия в принятии решений, но вот для элит, которые и управляли этим процессом, движение ко все большей и большей независимости были очевидным плюсом. Не важно, что республика потеряет все субсидии из центра, если ее верхушка сможет присвоить основные внутренние богатства, не опасаясь комиссии партийного контроля и следователя Тельмана Гдляна из Москвы.

Наконец, большинство советских людей были очень наивны в экономическом плане, не понимали, от чего зависит их благосостояние, и были искренне уверены, что их республика кормит остальную страну. Перекосы советского хозяйства с дефицитом и высокой ценностью сельскохозяйственных товаров и практически даровой энергией поддерживали эту иллюзию, а национальная интеллигенция, часто особенно сильно ратовавшая за независимость, не очень представляла, на какие деньги существуют киностудии в республиках, толстые литературные журналы на национальных языках и республиканские академии наук.

***

Все вышеописанные тенденции сложились в СССР до прихода Горбачева к власти. Какие-то из них он ускорял, но множество проблем либо уже начали проявляться, либо проявились бы вскоре при любом правителе. Цена на нефть упала бы в 1986 году и при Горбачеве, и при Гришине. Дорогостоящая Чернобыльская авария произошла бы независимо от того, кто управлял в Москве. Скрытый национализм стал бы явным в любом случае. Реакция на это могла быть очень разной. Как же реагировал Горбачев?

Что мог и чего не мог генсек

Генсек ЦК КПСС в советское время казался всесильным. Но на практике, особенно в начале правления, пока он не консолидировал свою власть и не расставил везде сторонников, реальные возможности генсека были довольно ограниченными. Ему надо было принимать во внимание интересы и настроения самых разных групп, в частности, в своем аппарате, в следующих нескольких эшелонах власти. Если они будут недовольны происходящим, у них есть множество способов саботировать, подставлять, мешать и так далее, причем так, что не подкопаешься. Этих людей потихоньку можно заменять своими сторонниками (при условии, что эти сторонники есть), но у Горбачева было мало времени и, похоже, короткая скамейка запасных.

Любому политику приходится выбирать свои битвы, на которые он тратит политический капитал, идти на какие-то компромиссы, чтобы этот капитал зарабатывать, выбирать темп изменений. Многие действия Горбачева были связаны именно с этими ограничениями. С учетом того, что генсеком его избрали с перевесом всего в один голос (это был голос Громыко, который надеялся на изрядное вознаграждение за него, но случись что, мог бы легко переметнуться в лагерь противников), изначально позиции Горбачева были не такими уж и сильными.

Это, кстати, ответ на еще один упрек в адрес Горбачева: почему же он не освободил всех диссидентов, как только пришел к власти, не выпустил тут же Андрея Сахарова из ссылки и т.д., – его политический капитал был ограничен, а такие действия восстановили бы против него множество партийных ортодоксов, не говоря уж о том, что ресурс времени и внимания у него тоже был ограничен и приходилось выбирать, чем в первую голову заниматься.

Еще один аспект – далеко не все в СССР решалось на уровне Горбачева. Детали экономической реформы, разработка дизайна хозяйственного механизма и т.д. не входили в прерогативу генсека, этим занимался Совет министров. Горбачева можно обвинять в том, что он поставил на пост предсовмина сначала Рыжкова, а потом Павлова, но какие еще кандидатуры у него тогда были?

Вообще, пожалуй, одна из главных промашек Горбачева – это слабость его команды. И слабость в навыках и умениях, и слабость в той поддержке и лояльности, которые эта команда ему оказывала.

Антиалкогольная кампания, считающаяся многими одной из первых его крупных ошибок – вообще не дело рук Горбачева. Он мог, наверное, попытаться не дать ее запустить, срочно приостановить, попросить оценить все ее аспекты перед введением, наконец, озаботиться тем, чтобы ограничить эксцессы исполнителей (наиболее одиозные элементы вроде вырубки виноградников или насильного устройства безалкогольных свадеб были инициативой с мест особенно рьяных чиновников, стремящихся отрапортовать, а не требованием сверху).

Неоднозначна ситуация с реакцией на Чернобыль. Сергей Плохий, украинский историк, по книге которого был снят известный сериал, считает, что именно эта реакция центральных властей продемонстрировала украинцам безразличие империи к их проблемам и создала первую трещину, отколовшую в итоге Украину от СССР. Это относится к первой неделе после аварии, когда власти не принимали аварию всерьез, не организовывали эвакуацию, не отменили первомайскую демонстрацию в Киеве и т.д. Трудно сейчас говорить, насколько это было связано с желанием скрыть аварию и готовностью действовать, лишь когда стало ясно, что скрыть это невозможно, а насколько – просто непониманием истинного масштаба случившегося, тем более что довольно долгое время рапорты с места были достаточно спокойными. Объявление чрезвычайного положения, отмена демонстрации и так далее – действия тоже далеко не «бесплатные», как в репутационном, так и в чисто денежном смысле, опасные в том числе и паникой, которая могла бы еще больше осложнить ситуацию, если бы действительно понадобилось предпринимать экстренные меры. Наверное, решение не отменять демонстрацию было малодушием.

Пожалуй, Горбачев слишком много времени и внимания тратил на внешнюю политику в тот момент, когда у него не было роскоши тратить на это время. Причем по ключевому вопросу объединения Германии результат, который он получил, оказался куда слабее, чем было возможно, как экономически, так и политически. Судя по мемуарам других участников и тому, что мы знаем о позиции Великобритании и Франции, можно было получить куда больше политически – например, документально закрепленный нейтральный статус объединенной Германии и документальное подтверждение нерасширения НАТО на восток. Экономически тоже можно было получить во много раз больше, а не просто оплату вывода войск и их обустройства в СССР. Возможно, это произошло потому, что Горбачев концентрировался на анализе своей позиции (к лету 1990-го уже очень слабой; ему наверняка казалось, что надо успеть договориться хоть о чем-то, пока Германия не объединилась сама по себе), а не оценивал позицию, интересы и устремления другой стороны.

Следующий непростой вопрос – реакция Горбачева на национальные протесты в разных частях СССР. Силовым образом подавлялись выступления в Тбилиси в 1989-м, в Сумгаите в 1989-м, в Баку в 1990-м, в Карабахе (операция «Кольцо») и в Прибалтике в начале 1991-го. Ни в одном из этих случаев не шла речь о разгоне действительно мирной демонстрации. В Сумгаите надо было остановить погром, в Баку в 1990-м восставшие пытались захватить военные части и склады вооружений, в Тбилиси на площади тоже были военизированные отряды и речь шла об организации похода на усмирение абхазского сепаратизма. В Прибалтике в 1991 году был конфликт между местными властями, объявившими о полноте собственной власти на своей территории, и центральной властью, обвинявшей их в превышении полномочий (т.е. это был сепаратистский конфликт).

Насчет событий в Закавказье, особенно зная сегодня о войнах, развернувшихся в регионе уже после распада СССР, о жестокости всех вовлеченных сторон, о потерях среди гражданского населения, у меня нет никаких сомнений – эти выступления надо было пресекать в корне, даже раньше, чем это стали делать центральные власти.

Разгон массовых демонстраций не очень мирно настроенной толпы действительно не обошелся без жертв. Вопрос, насколько эти жертвы были запланированы, насколько это было результатом намеренно жесткого разгона, планируемого как акция устрашения, а насколько – результат непрофессионализма командующих и рядовых силовиков. Что касается действий силовиков в Алма-Ате, Фергане, Тбилиси и Баку, создается впечатление, что они не планировались как акции устрашения.

С Прибалтикой ситуация несколько другая. События начала 1991 года были действительно инспирированы Москвой, сначала были устроены провокации, которые создали повод для ввода войск, и Горбачев, скорее всего, знал о происходящем, хотя, возможно, отдал ситуацию на разруливание КГБ. Эту историю действительно можно поставить ему в вину.

Вообще, труднее всего, наверное, судить именно действия или бездействие Горбачева, направленные на предотвращение сепаратизма. С одной стороны, в обязанности любого лидера входит сохранение территориальной целостности государства, которым он управляет. В его обязанности также входит защита прав и благосостояния всех граждан государства, где бы они ни проживали, независимо от того, являются они представителями титульной нации субъекта Федерации или нет. С другой стороны, прогрессивный и гуманный политик должен уважать стремление наций к самоопределению. Заметим, что почти всегда правители склонны жестко, без сантиментов бороться именно за территориальную целостность. Вспомните хоть реакцию Линкольна на события у форта Самтер, хоть реакцию Мадрида на события в Каталонии.

СССР в этом плане был довольно необычной страной – закон позволял республикам выходить из его состава. Читая этот закон сегодня и вспоминая, например, как был обставлен выход Великобритании из ЕС (куда менее тесного союза), думаешь, что советская норма была крайне мягкой, мягче некуда. Прибалтика же стремилась к независимости куда быстрее, чем этот закон предусматривал, но основывалась на идее, что этот закон к ней и не применим, так как вхождение Прибалтики в состав СССР было недобровольным.

Горбачеву ставят в вину, что он бросил на произвол судьбы миллионы русских в национальных республиках. Тут бы я тоже не согласился. Что мог сделать Горбачев? Изменить границы республик? Это было невозможно, никакая республика, теряющая территорию, с этим бы не согласилась, а у Горбачева не было рычагов их заставить. Здесь претензии надо предъявлять Сталину, заложившему основу для множества межнациональных конфликтов на территории СССР. Опять же ирония состоит в том, что в Прибалтике, например, многие русские с воодушевлением воспринимали стремление к независимости.

Интересно еще подумать, кто мог бы быть альтернативой Горбачеву. Реальным вариантом было избрание Гришина или Романова. Скорее всего, в этом случае страна развивалась бы по инерции, случились бы и Чернобыль, и антиалкогольная кампания, и падение цен на нефть. Наверное, произошло бы значительное снижение уровня жизни, но общий костяк советских структур продолжил бы работу. Возможно, пришлось бы вводить карточки. С некоторой вероятностью СССР мог бы дотянуть в таком modus operandi и до сегодняшнего дня, но жизнь была бы значительно беднее, чем сегодня.

Подводя итог: величие Горбачева состояло в том, что ему хватило смелости запустить процесс перемен. Он делал это во власти иллюзий, вслепую, но запустил. Когда многое пошло не так, в том числе и против него лично, он не предпринимал никаких действий, чтобы остановить реформы, хотя до какого-то момента это, наверное, было возможно. Он оказался очень плохим исполнителем задуманного, но, как минимум, не злонамеренным и руководствовавшимся в целом интересами страны и общества, а не личными.


16.03.2021

https://republic.ru/posts/99841

https://republic.ru/posts/99848

=============

Приглашаю всех в группы
«Эпоха освободительной Перестройки М.С. Горбачева»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

==============



Tags: 90-летие М.С. Горбачева, Вакуленко
Subscribe

Posts from This Journal “90-летие М.С. Горбачева” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments