Павел Палажченко: « Посетил сей мир» II - 1990 год
Рабочий график министра иностранных дел в любые времена напряженный, а в те месяцы 1990 года он был калейдоскопический. Три перелета через океан, начало переговоров – обычно в день прилета, и все это на фоне постоянно меняющейся обстановки, лавины информации – открытой и закрытой, психологической нагрузки из-за событий в стране… Атаки на внешнюю политику Горбачева и Шеварднадзе еще не были «персонализированы», но министр знал, что они поощряются некоторыми людьми в руководстве страны. Он относился к ним более или менее спокойно: во-первых, был уверен, что курс правильный, во-вторых, был готов к отставке, если он изменится. Но были вещи, которые выводили его из себя. Выступление генерала Макашова на съезде народных депутатов в марте он назвал подстрекательством к мятежу. И время показало, что он был прав.
В апреле, когда мы летели в Вашингтон на очередной раунд переговоров с Бейкером – последний перед визитом Горбачева – уже было ясно, что договор СНВ к визиту готов не будет. Никто особенно не сокрушался по этому поводу, всех гораздо больше волновало другое, но я был расстроен. Чтение телеграмм из Женевы удручало. Хотя военное строительство уже шло по рейкьявикским параметрам, официальный договор, с юридическими обязательствами, режимом контроля и инспекций, был, конечно, нужен. И сам по себе, и потому, что имел бы психологический эффект: его подписание стало бы символом новых отношений между СССР и США и дипломатическим успехом Горбачева. Тем более что по некоторым вопросам американцы пошли на уступки (в частности по тяжелым и мобильным МБР). Но бесконечно возникавшие технические детали, понятные лишь горстке людей, грозили затянуть дело до бесконечности. В администрации были люди, которые именно этого и хотели.
Госсекретарь США Джеймс А. Бейкер III – теперь уже часто просто Джим – к числу этих людей не принадлежал. В разговорах с Шеварднадзе он откровенно говорил о своих опасениях. Когда речь – по его инициативе – заходила о Литве, в его словах был не нажим, а беспокойство. Мы все еще надеемся, говорил он, что вы сможете создать переговорный механизм с литовцами, но видим какие проблемы создает для вас Ландсбергис. Он пошел ва-банк, и мы понимаем, к чему это может привести (в Москве нарастало давление на Горбачева с требованием ввести в Литве президентское правление). Нужны переговоры без предварительных условий.
Но в этом-то и была «загвоздка» – гамлетовское “There’s the rub”. Литовский парламент принял декларацию о восстановлении независимости и заявил, что готов на переговоры, если Москва признает ее. Для Горбачева это было бы, конечно, политической смертью. Это понимали Буш и особенно Коль и Миттеран, которые пытались вразумить Ландсбергиса, но не понимала московская интеллигенция, уже ходившая по улицам с литовскими флагами. Горбачев, в соответствии с постановлением съезда народных депутатов, требовал отмены литовской декларации, но, как мне казалось, был бы готов к переговорам без предварительных условий на каком-то более низком уровне.
Если бы история была рациональным процессом, то, наверное, такие переговоры начались бы. Но пути истории – кривые, с разбитой колеей, как наши российские дороги.
**
Разговор о Литве состоялся не в госдепе, а дома у Бейкера. Он был как бы не совсем официальным, и о нем решили не сообщать. Обсуждение германских дел было вполне официальным. Тональность разговора была неплохой, и появились некоторые новые нюансы.
"Бейкер сказал, что понимает, какие внутриполитические проблемы могут возникнуть у Горбачева в связи с германским объединением. Мы это учитываем, разрабатывая нашу позицию для переговоров «2+4», сказал он. Мне также показалось, что он был восприимчивее, чем раньше, к предложениям Шеварднадзе об «институализации» европейского процесса – т.е. создании постоянной организации на основе Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Через месяц, когда Бейкер приезжал в Москву, в его беседе с Горбачевым это прозвучало подробнее и довольно конструктивно.
Но в вопросе о членстве объединенной Германии в НАТО сохранялся тупик. Придраться к позиции США, которую теперь уже полностью разделяли и англичане и французы, было трудно: суверенная страна имеет право решать, в какой альянс вступать. Но мне кажется, можно было придумать формулировку, которая констатировала бы какой-то «особый статус» всей страны или хотя бы ее восточной части. Тем более, что в итоге это в определенной степени и произошло. Но, видимо, у дипломатов – и наших, и западных – не хватило изобретательности: словосочетания «особый статус» западники избегали, а предложить что-то взамен мы не смогли. Впрочем, задним умом все мы крепкие – вполне возможно, все равно ничего не получилось бы, как ни старайся.
**
На первом заседании переговоров «2+4» в Бонне 5 мая дело не заладилось. Как и предсказывал Черняев, советская позиция была встречена прохладно. В числе прочих инструкции министру предусматривали следующий разработанный в МИДе «маневр»: объединение Германии может не совпадать по времени с урегулированием внешних аспектов.
Резче всего возражал министр иностранных дел ГДР. В то время как западные коллеги реагировали осторожно, он отверг эту идею с порога. И в такой форме, что один из членов американской делегации, мой знакомый по прежним временам, не стал скрывать своего удивления: «Это не профессионал».
На другой день стало ясно, что после некоторых колебаний «коллективный Запад» определился: наша позиция не проходит. Если так будет продолжаться, сказал мне Тарасенко, то «2+4» превратится в лучшем случае в «1+5» или вообще захлебнется, едва начавшись. Объединение произойдет, но вопреки нам. Нужно нам это?
Вскоре выяснилось, что такая перспектива не очень радует и американцев, во всяком случае Бейкера, который понимал, чем это может обернуться для Горбачева и Шеварднадзе. 18 мая он прилетел в Москву и встретился с ними. Приехал он не с пустыми руками.
Началось с уже поднадоевшей полемики (цитирую по опубликованной записи):
"Горбачев: Вы говорите, что немцам можно доверять, что они доказали это. Но если это так, то зачем включать Германию в НАТО? Вы отвечаете, что если Германия не будет в НАТО, то это может создать проблемы в Европе. Выходит, вы не доверяете Германии.
Бейкер: Вы говорите: если США доверяют Германии, то зачем включать ее в НАТО? Мой ответ: если вы доверяете, то почему не дать немцам возможность сделать собственный выбор? Мы не заставляем их идти в НАТО. Мы хотим, чтобы объединенная Германия была членом НАТО не потому, что боимся Советского Союза, а потому, что считаем: если Германия не будет твердо укоренена в европейских институтах, то могут возникнуть условия для повторения прошлого".
Но дальше пошло интереснее:
"Бейкер: В то же время хочу сказать, что мы знаем, почему членство Германии в НАТО представляет для Советского Союза психологическую и политическую проблему".
Этот тезис он потом повторил. Впервые госсекретарь открыто признал, что у Советского Союза возникают в связи с объединением Германии «вполне законные озабоченности», и добавил: «Мы стремимся учитывать их, формируя нашу политику».
И надо сказать, что в изложенной Бейкером позиции было несколько пунктов, которые потом в конкретном, юридически обязывающем виде нашли отражение в Договоре об окончательном урегулировании в отношении Германии, подписанном в сентябре в Москве. Самыми важными мне показались положения о сокращении и ограничении вооруженных сил объединенной Германии и отказ от ядерного оружия (конкретно – неразмещение его на территории Восточной Германии). НАТО, сказал Бейкер, будет эволюционировать в направлении преимущественно политической организации, а СБСЕ превратится в постоянный институт. И, наконец: «Мы активно добиваемся того, чтобы в процессе объединения были должным образом учтены экономические интересы Советского Союза».
В сумме это была новая позиция, шаг вперед и шаг навстречу нам, пусть и не очень большой. Горбачев это, конечно, уловил, но сразу констатировать этого не мог: внутриполитическое пространство для маневра у него было уже ограниченным. Мы неплохо «погоняли мысль» перед встречей в Вашингтоне, сказал он, но учтите: все очень непросто. Так что подумайте об этом еще раз.
В апреле, когда мы летели в Вашингтон на очередной раунд переговоров с Бейкером – последний перед визитом Горбачева – уже было ясно, что договор СНВ к визиту готов не будет. Никто особенно не сокрушался по этому поводу, всех гораздо больше волновало другое, но я был расстроен. Чтение телеграмм из Женевы удручало. Хотя военное строительство уже шло по рейкьявикским параметрам, официальный договор, с юридическими обязательствами, режимом контроля и инспекций, был, конечно, нужен. И сам по себе, и потому, что имел бы психологический эффект: его подписание стало бы символом новых отношений между СССР и США и дипломатическим успехом Горбачева. Тем более что по некоторым вопросам американцы пошли на уступки (в частности по тяжелым и мобильным МБР). Но бесконечно возникавшие технические детали, понятные лишь горстке людей, грозили затянуть дело до бесконечности. В администрации были люди, которые именно этого и хотели.
Госсекретарь США Джеймс А. Бейкер III – теперь уже часто просто Джим – к числу этих людей не принадлежал. В разговорах с Шеварднадзе он откровенно говорил о своих опасениях. Когда речь – по его инициативе – заходила о Литве, в его словах был не нажим, а беспокойство. Мы все еще надеемся, говорил он, что вы сможете создать переговорный механизм с литовцами, но видим какие проблемы создает для вас Ландсбергис. Он пошел ва-банк, и мы понимаем, к чему это может привести (в Москве нарастало давление на Горбачева с требованием ввести в Литве президентское правление). Нужны переговоры без предварительных условий.
Но в этом-то и была «загвоздка» – гамлетовское “There’s the rub”. Литовский парламент принял декларацию о восстановлении независимости и заявил, что готов на переговоры, если Москва признает ее. Для Горбачева это было бы, конечно, политической смертью. Это понимали Буш и особенно Коль и Миттеран, которые пытались вразумить Ландсбергиса, но не понимала московская интеллигенция, уже ходившая по улицам с литовскими флагами. Горбачев, в соответствии с постановлением съезда народных депутатов, требовал отмены литовской декларации, но, как мне казалось, был бы готов к переговорам без предварительных условий на каком-то более низком уровне.
Если бы история была рациональным процессом, то, наверное, такие переговоры начались бы. Но пути истории – кривые, с разбитой колеей, как наши российские дороги.
**
Разговор о Литве состоялся не в госдепе, а дома у Бейкера. Он был как бы не совсем официальным, и о нем решили не сообщать. Обсуждение германских дел было вполне официальным. Тональность разговора была неплохой, и появились некоторые новые нюансы.
"Бейкер сказал, что понимает, какие внутриполитические проблемы могут возникнуть у Горбачева в связи с германским объединением. Мы это учитываем, разрабатывая нашу позицию для переговоров «2+4», сказал он. Мне также показалось, что он был восприимчивее, чем раньше, к предложениям Шеварднадзе об «институализации» европейского процесса – т.е. создании постоянной организации на основе Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Через месяц, когда Бейкер приезжал в Москву, в его беседе с Горбачевым это прозвучало подробнее и довольно конструктивно.
Но в вопросе о членстве объединенной Германии в НАТО сохранялся тупик. Придраться к позиции США, которую теперь уже полностью разделяли и англичане и французы, было трудно: суверенная страна имеет право решать, в какой альянс вступать. Но мне кажется, можно было придумать формулировку, которая констатировала бы какой-то «особый статус» всей страны или хотя бы ее восточной части. Тем более, что в итоге это в определенной степени и произошло. Но, видимо, у дипломатов – и наших, и западных – не хватило изобретательности: словосочетания «особый статус» западники избегали, а предложить что-то взамен мы не смогли. Впрочем, задним умом все мы крепкие – вполне возможно, все равно ничего не получилось бы, как ни старайся.
**
На первом заседании переговоров «2+4» в Бонне 5 мая дело не заладилось. Как и предсказывал Черняев, советская позиция была встречена прохладно. В числе прочих инструкции министру предусматривали следующий разработанный в МИДе «маневр»: объединение Германии может не совпадать по времени с урегулированием внешних аспектов.
Резче всего возражал министр иностранных дел ГДР. В то время как западные коллеги реагировали осторожно, он отверг эту идею с порога. И в такой форме, что один из членов американской делегации, мой знакомый по прежним временам, не стал скрывать своего удивления: «Это не профессионал».
На другой день стало ясно, что после некоторых колебаний «коллективный Запад» определился: наша позиция не проходит. Если так будет продолжаться, сказал мне Тарасенко, то «2+4» превратится в лучшем случае в «1+5» или вообще захлебнется, едва начавшись. Объединение произойдет, но вопреки нам. Нужно нам это?
Вскоре выяснилось, что такая перспектива не очень радует и американцев, во всяком случае Бейкера, который понимал, чем это может обернуться для Горбачева и Шеварднадзе. 18 мая он прилетел в Москву и встретился с ними. Приехал он не с пустыми руками.
Началось с уже поднадоевшей полемики (цитирую по опубликованной записи):
"Горбачев: Вы говорите, что немцам можно доверять, что они доказали это. Но если это так, то зачем включать Германию в НАТО? Вы отвечаете, что если Германия не будет в НАТО, то это может создать проблемы в Европе. Выходит, вы не доверяете Германии.
Бейкер: Вы говорите: если США доверяют Германии, то зачем включать ее в НАТО? Мой ответ: если вы доверяете, то почему не дать немцам возможность сделать собственный выбор? Мы не заставляем их идти в НАТО. Мы хотим, чтобы объединенная Германия была членом НАТО не потому, что боимся Советского Союза, а потому, что считаем: если Германия не будет твердо укоренена в европейских институтах, то могут возникнуть условия для повторения прошлого".
Но дальше пошло интереснее:
"Бейкер: В то же время хочу сказать, что мы знаем, почему членство Германии в НАТО представляет для Советского Союза психологическую и политическую проблему".
Этот тезис он потом повторил. Впервые госсекретарь открыто признал, что у Советского Союза возникают в связи с объединением Германии «вполне законные озабоченности», и добавил: «Мы стремимся учитывать их, формируя нашу политику».
И надо сказать, что в изложенной Бейкером позиции было несколько пунктов, которые потом в конкретном, юридически обязывающем виде нашли отражение в Договоре об окончательном урегулировании в отношении Германии, подписанном в сентябре в Москве. Самыми важными мне показались положения о сокращении и ограничении вооруженных сил объединенной Германии и отказ от ядерного оружия (конкретно – неразмещение его на территории Восточной Германии). НАТО, сказал Бейкер, будет эволюционировать в направлении преимущественно политической организации, а СБСЕ превратится в постоянный институт. И, наконец: «Мы активно добиваемся того, чтобы в процессе объединения были должным образом учтены экономические интересы Советского Союза».
В сумме это была новая позиция, шаг вперед и шаг навстречу нам, пусть и не очень большой. Горбачев это, конечно, уловил, но сразу констатировать этого не мог: внутриполитическое пространство для маневра у него было уже ограниченным. Мы неплохо «погоняли мысль» перед встречей в Вашингтоне, сказал он, но учтите: все очень непросто. Так что подумайте об этом еще раз.