ed_glezin (ed_glezin) wrote,
ed_glezin
ed_glezin

Categories:

Павел Палажченко: «На фоне тектонических сдвигов» (III) - конец 1989 года.

Во второй половине декабря в Европе обычно всё затихает – канун Рождества. Но не в 1989 году. Дело все быстрее шло к германскому объединению, и все – у нас, в Европе и в Америке – понимали, что это бросок в неизвестное, непредсказуемое. Это сейчас мы знаем, что все закончилось благополучно, а тогда…

В Москве атмосфера была наэлектризована, нервы на пределе. Напряжение росло и внутри страны. На втором съезде народных депутатов стало ясно, что образуется оппозиция Горбачеву. Она была разнородной, отчасти демократической, но, безусловно, дестабилизирующей. Заниматься в такой обстановке международными делами очень трудно. Но отвернуться от них, отложить на какое-то время – невозможно. Хотя бы потому, что если бы дела в Европе пошли вразнос, это почти наверняка сломало бы хребет перестройке, смело бы Горбачева, а вместе с ним и надежды на перемены.

Всю осень готовился визит Шеварднадзе в Брюссель. Запланирована была большая программа – речь о будущем Европы, посещение Европарламента, Европейской комиссии и впервые – штаб-квартиры НАТО. Накануне отлета в Брюссель от внезапной остановки сердца умер академик Сахаров. В этом, наверное, тоже можно было почувствовать некое предзнаменование. Но в самолете разговоры шли так или иначе вокруг одной темы – германских событий.

Мы, конечно, знали, что ускорившееся движение к объединению беспокоит не только нас. Реминисценции прошлого и перспективы мощной единой Германии тревожили французов, итальянцев, англичан. Знаменитая фраза Джулио Андреотти – «Мы так любим немцев, что чем больше будет Германий, тем лучше – ну, хотя бы две» была, наверное, попыткой облечь тревогу в форму почти черного юмора. Но Шеварднадзе и тех, кто летел с ним в Брюссель, больше волновало то, какие последствия это будет иметь у нас и для нас. На заседании политбюро все – от Лигачева до Яковлева – были единодушны: темпы происходящего и перспектива членства единой Германии в НАТО «не могут нас не беспокоить».

Конечно, зрелище многотысячных демонстраций, толп жителей ГДР, со слезами на глазах хлынувших через неожиданно рухнувшую стену в западную часть Берлина, не оставляло сомнений в том, что речь идет о народном, национальном движении, которое невозможно остановить. А что делать? Пытаться замедлить? Главный вопрос – как отнесутся к объединению советские люди. Тогда говорили так, но имели в виду, как мне кажется, прежде всего русских.
**
Шеварднадзе к национальным чувствам и «национальной гордости» относился серьезно. В отличие от вождя народов теоретиком он не был, но интуитивно чувствовал, что хоронить «национальный вопрос» рано. Немного позже, на другом конце света, в Африке, он рассказал мне о своем разговоре в 1986 году с Ю.А. Квицинским, перед его назначением послом в ФРГ: «Я спросил его тогда, а может в ГДР сработать национальный фактор и встать вопрос о воссоединении. Он сказал, что нет, вряд ли, слишком многое изменилось за сорок лет, и немцы ГДР и ФРГ уже два разных народа». Не знаю, был ли Квицинский до конца уверен в своем ответе. Мне кажется, что в таких разговорах надо быть до конца откровенным.

Так или иначе, в декабре 1989 года уже было ясно, что предстоит рискованная полоса, и придется принимать тяжелые решения. В конечном счете это легло на плечи Горбачева, ему пришлось платить за грехи и ошибки отцов, в него потом бросали камни.
**
Брюссельская речь Шеварднадзе была первым ходом в разговоре о воссоединении. Вопросы, которые в ней были поставлены, были вполне законными. Мы сорок лет строили свою безопасность на статус-кво, который распадался на глазах. Есть ли гарантии, что объединение не подорвет безопасность Советского Союза? Окажется ли Германия страной с самой большой армией в Европе? Ну и конечно вопрос о членстве в НАТО. Это казалось тогда опасным, недопустимым, табу…

Ключевой идеей речи было предложение ускорить строительство общеевропейских институтов в рамках хельсинкского процесса СБСЕ, придать им политические функции и полномочия в сфере безопасности. В Брюсселе эту идею приняли хорошо, но было ясно, что синхронизировать два процесса – германский и общеевропейский – просто невозможно. К тому же у западных европейцев уже были институты, которые им верно служили – НАТО и ЕС. В Брюсселе министр побывал в их штаб-квартирах и был там хорошо встречен.

В штаб-квартире НАТО его ждала целая толпа сотрудников разных рангов, плотно обступившая ковровую дорожку, по которой он прошел к лифту. Чиновники и особенно молодые и средних лет секретарши щелкали фотоаппаратами, аплодировали, протягивали руки… Министра проводили в кабинет натовского генсека Вернера. Кто знает, может быть, еще недавно там обсуждали планы нацеливания ракет средней дальности, а сегодня шел совсем другой разговор, правда пока еще в основном протокольный. Много воды утекло с тех пор, жаль, что сейчас это течение обратили вспять.

В Европарламенте, куда мы переместились полчаса спустя, обнаружилось, что министр оставил в кабинете натовского генсека папку с текстом речи и «разговорником» для беседы. Копия речи у помощников, конечно, была, но прокол неприятный. Я позвонил в секретариат Вернера, и папку через несколько минут привезли и вручили Шеварднадзе.

- Всё скопировали? – спросил он.
**
После краткого выступления в Европарламенте министр отвечал на вопросы. Спрашивали в том числе о событиях в Румынии – пришли первые сообщения о расстреле демонстрантов в Тимишоаре. Режим Чаушеску был самым жестким и жестоким в Восточной Европе, но он умел играть и с нами, и с Китаем, и с Западом, за что Запад ему много прощал. Тем не менее в начале осени он вдруг вспомнил о Варшавском Договоре и попытался «мобилизовать союзников» на отпор врагу, но его никто не стал слушать. Даже в «соцлагере» он был черной овцой. Шеварднадзе немного осторожничал, сослался на то, что сообщения еще не подтверждены, но стрельбу в мирных демонстрантов осудил.
**
Из Брюсселя Шеварднадзе по просьбе англичан отправился в Лондон, где он пробыл всего несколько часов – из аэропорта в Форин офис, а оттуда, после короткой беседы, на Даунинг-стрит 10. Там состоялся совершенно необычный разговор с Маргарет Тэтчер. Впервые я видел «железную леди» обеспокоенной и даже несколько растерянной. Впервые у нее не было готовых формулировок, уверенной реакции на происходившие события. Во время беседы ей принесли записку с сообщением о намерении властей ГДР открыть несколько дополнительных пропускных пунктов на границе с ФРГ. Она прочитала сообщение вслух, я перевел. Она вопросительно посмотрела на Шеварднадзе. Тот промолчал…

Беседа продолжалась, Тэтчер не скрывала своей тревоги, говорила, что события могут выйти из-под контроля… В этом, наверное, было много личного: она помнила войну, бомбардировки, и вообще в эмоциональном отношении была, я бы сказал, простым человеком, а не «политиком». Думаю, ей очень хотелось бы по крайней мере притормозить процесс объединения, но ничего предложить для этого она не могла. Ее саму притормаживал Форин офис, не говоря уже о ее собственной вере в необходимость единства Запада. Но она была не прочь разогреть наши опасения и попытаться поработать чужими руками.
**
Обратный путь – четыре часа лету до Москвы. Все устали, но была огромная потребность в откровенном обсуждении. Шеварднадзе сначала поговорил с Тарсенко и Степановым, потом позвал меня и Виталия Чуркина, незадолго до этого ставшего его пресс-секретарем. Обсудили сообщение для прессы. Потом он попросил меня остаться. Его интересовало мое мнение о беседе с Тэтчер. Проговорили почти полчаса.

Я никогда не был восторженным поклонником Тэтчер, но относился к ней с уважением. Обаяние, прямота, убежденность в своих принципах – и к этому добавлялось ее какое-то особое отношение к Горбачеву, постоянно декларируемая вера в то, что он искренен в своем стремлении к переменам. Она говорила это союзникам, убеждала в этом Рейгана, с которым у нее была задушевная дружба. Все это хорошо.

Но я откровенно сказал Э.А., что в германских делах ориентироваться на нее нельзя. Ни она, ни другие европейцы не знают, что делать, как затормозить события, которые их – если бы они говорили откровенно, то сказали бы – пугают. Но они не прочь бросить нас под этот поезд.

Министр заметил мою горячность, но в общем не возражал.

- И она, и другие, - сказал он, - хотят посмотреть, насколько мы обеспокоены и на что можем пойти. По большому счету, если мы реформируем страну, нам можно не бояться. Конечно, если… Но мы большая страна. А европейцам тоже есть о чем беспокоиться – баланс в Западной Европе, в НАТО, в ЕС…
**
А в Москве произошли события, о которых знали только самые близкие к Шеварднадзе люди – Сергей и Теймураз. Последний о них подробно написал в своем дневнике. Потом они мне о них рассказывали. Потом я узнал еще больше. Речь идет о первой попытке Шеварднадзе подать в отставку.

Но здесь я пишу о том, что видел и знал тогда сам.

Tags: ! - Внешняя политика Перестройки, 1989, Палажченко
Subscribe

Posts from This Journal “Палажченко” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments