ed_glezin (ed_glezin) wrote,
ed_glezin
ed_glezin

Category:

Павел Палажченко о подготовке первой встречи Шеварднадзе и Рейгана в 1985 году.

Нью-Йорк – Вашингтон. Рейган.

После встречи Шеварднадзе с госсекретарем Шульцем в Хельсинки я не сомневался, что до конца 1985 года советско-американский саммит состоится, хотя «мы» и «они» по-разному смотрели на его содержание: американцы предлагали встречу-знакомство, без заранее обозначенных целей и подготовленных документов, советская сторона считала, что «саммит должен быть хорошо подготовлен».

Шла работа по дипломатическим каналам, в октябре в Москву приезжал Шульц, но я в этом не участвовал, потому что руководство отдела переводов в сентябре отправило меня на три месяца «подальше» - в Нью-Йорк переводчиком нашей делегации на сессию генассамблеи ООН. Видимо, у моего начальства были свои виды на то, кто должен быть переводчиком на саммите (впервые на переговорах делегаций на высшем уровне был предусмотрен синхронный перевод) и, как я потом узнал, вокруг этого в отделе возникла даже некоторая борьба. Я такие «бои местного значения» не люблю и до сих пор рад, что в них не участвовал – у меня было «полное алиби».

Впервые я летел на сессию в самолете министра, и там познакомился с его помощниками – Теймуразом Степановым (Мамаладзе) и Сергеем Тарасенко. Насколько я помню, только у них официально была эта должность, им он доверял полностью, во всяком случае больше, чем кому-либо. Другие сотрудники, вплоть до заместителей министра, быстро это поняли и относились к этому по-разному.

Оба они, безусловно, отличались от подавляющего большинства мидовцев. Теймураз – единственный, кого Шеварднадзе «привез» из Тбилиси. Министру было важно иметь рядом с собой человека без мидовской биографии, с которым он мог бы доверительно советоваться. По профессии Теймураз был журналистом, до переезда в Москву заведовал агентством Грузинформ, писал речи Шеварднадзе, сблизился с ним по-человечески. Несколько неожиданно для грузина, в общении он был сдержан и даже мрачноват, но за этим поверхностным слоем скрывался яркий характер умного, неравнодушного человека. Все политические и дипломатические перипетии он пропускал через себя. Потом, прочитав его частично опубликованный дневник, я узнал об этом гораздо больше.

А Сергей Тарасенко был кадровый мидовец, но совершенно не типичный. Не знаю, кто посоветовал министру его кандидатуру, знаю, что были и другие. Думаю, выбор пал на него после серьезного и откровенного разговора. Проработав много лет в МИДе, он ко многому относился критически. Много знал, особенно в американских и ближневосточных делах. Свое мнение высказывал ясно, без выкрутасов. Был доброжелателен, что вообще у нас большая редкость, и полностью лишен той ложной многозначительности и «загадочности», которую любят напускать на себя многие дипломаты.

Потом, особенно когда я перешел из отдела переводов в управление США и Канады, я иногда спорил и с Теймуразом, и с Сергеем, но это бывало редко, и общение с ними я до сих пор считаю одним из самых светлых впечатлений моих мидовских лет.
**
Я впервые ехал на сессию Генассамблеи ООН в качестве «ответственного за текст». Первоначальный вариант речи министра иностранных дел переводился в Москве в отделе переводов МИД, редактировали его наши «матери» – Евгения Алексеевна Алексеева и Татьяна Александровна Овчинникова. По пути в Нью-Йорк и почти вплоть до момента выступления министра в текст вносились изменения и дополнения.

В прежние годы за окончательную доводку перевода отвечал Виктор Михайлович Суходрев, но сейчас он был занят «структурными» делами: сектор Канады, который он возглавлял, перевели из второго Европейского отдела в управление США и Канады, и он стал заместителем начальника этого управления.

Для нас работа над переводом выступления министра на генассамблее была самым трудным и самым ответственным заданием, хотя наше представительство при ООН выпускало текст с пометкой «неофициальный перевод» – официальным считался ООНовский перевод в стенографическом отчете о заседании, который распространялся позже. Но пресса и делегации пользовались, как правило, именно «нашим» текстом, потому что он выходил раньше..

Выступление Шеварднадзе оказалось не самым простым для перевода. Стилистически речь была, на мой вкус, несколько слишком красочной (чувствовалась рука Теймураза), и один забавный эпизод работы над переводом я описал отдельно

(https://www.facebook.com/pavel.palazhchenko/posts/1678393655613903

Случай из практики

Сентябрь 1985 года. Я впервые еду на сессию Генассамблеи ООН в качестве «ответственного за текст». Первоначальный вариант речи министра иностранных дел переводился в Москве в отделе переводов МИД, редактировали его «матери» - Евгения Алексеевна Алексеева и Татьяна Александровна Овчинникова, которых я хорошо помню и считаю своими наставниками, многому меня научившими. По пути в Нью-Йорк и почти вплоть до момента выступления министра в текст вносились изменения и дополнения, за окончательную доводку перевода отвечал Виктор Михайлович Суходрев. На этот раз поручили мне.

Дело это было довольно ответственное, хотя наше представительство при ООН выпускало текст с пометкой «неофициальный перевод» (официальным считался ООНовский перевод в стенографическом отчете о заседании, который распространялся позже). Но пресса и делегации пользовались, как правило, именно «нашим» текстом.

Речь – продукт усилий нового министра и его спичрайтеров Сергея Тарасенко и Теймураза Степанова (Мамаладзе) – была не самой простой для перевода. Среди прочего – не помню уже по какому поводу – было в ней осуждение антисоветской пропаганды и обвинение ее в «кликушестве». Редкое слово, впоследствии я его не встречал, особенно в речах министра, которые стали более сдержанными. В нашем тексте это слово было переведено как hysterics, но кто-то из помощников министра сказал, что «все-таки в оригинале не истерия, а кликушество» и решил посоветоваться с Г. М. Корниенко, который занимал тогда пост первого заместителя министра и был главным авторитетом в МИДе по всем американским делам. Английским он владел очень хорошо, но в данном случае, по-моему, дал маху. Все мы очень удивились, когда нам с было сказано:

- Георгий Маркович сказал: necromancy.

Я не очень разбирался в различных видах эмоциональных расстройств, но даже этимология слова подсказывала, что главное в нем – общение с потусторонним миром, а это явно не то, что имелось в виду в оригинале. Но декретированный вторым человеком в министерстве перевод я подвергнуть сомнению не мог. Это как если бы какой-нибудь старший лейтенант оспорил решение генерала армии. И все-таки – не мог я вписать в текст слово necromancy.

Что делать? Мы с Шурой Журавлевым – еще одним сотрудником отдела, который был в составе делегации – решили подождать. «Утро вечера мудренее». А тем временем я рассказал о проблеме Тарасенко. Сергей Петрович – одно из самых светлых моих воспоминаний о работе в МИДе, личность выдающаяся. Реакция его была мгновенной:

- Ну, это не то, - сказал он. Но как мне поступить – совета не дал.

И как-то так само получилось, что в выпущенном наутро «неофициальном переводе» остался первоначальный вариант. Ну, не совсем само – набрав в легкие воздух, я взял это на себя, ни с кем больше не советуясь. Может быть, надеялся, что не обратят внимания.

Так и оказалось. Наверное, у Георгия Марковича Корниенко были заботы поважнее, чем проверять перевод. А я потом долго об этом никому не рассказывал.

).


Но, конечно, это было не главное. Речь была первой, осторожной попыткой поиска новых путей во внешней политике. По конкретным вопросам она в основном фиксировала известные советские позиции, но тональность была уже другая, не было прежней «твердокаменности», назидательности.

Хотелось все это передать на более или менее идиоматичном английском языке, но приходилось держаться в довольно узком коридоре возможностей – в делегации традиционно настаивали на переводе «как можно ближе к тексту», без вольностей, что вполне можно понять. Виктор Михайлович Суходрев был большим мастером в нахождении этого баланса, а на этот раз этим порой мучительным делом выпало заниматься мне и моему старшему товарищу Шуре Журавлеву.

В текст постоянно вносились поправки и изменения, последние – около десяти часов вечера накануне выступления. Все это надо было внести в перевод, считать заново весь текст, проверив его на «блохи» – ошибки, причем иногда «с точностью наоборот», которые могут вкрасться даже в хороший перевод. Этого наш брат опасается больше всего.

В общем, в гостиницу на 63-й улице мы с Шурой вернулись ближе к пяти утра. Ночная дежурная встретила нас несколько удивленным взглядом.
**
Выступление Шеварднадзе прошло хорошо. Он уже вполне освоился с материалом и держался уверенно. А мой бывший начальник – руководитель службы устного перевода секретариата ООН Юрий Сергеевич Хлебников – к которому я зашел по старой памяти на 17 этаж, похвалил перевод:

- Должен вам сказать, что читается текст неплохо.

А Шеварднадзе предстояла следующая, серьезная проба сил – первая встреча в Белом доме с Рональдом Рейганом.
**
К этой встрече министр готовился очень тщательно, делая выписки из подготовленных для него тезисов, иногда просиживая за полночь в поисках собственных формулировок. Ситуация вроде бы не давала больших оснований для оптимизма. От Горбачева ждали какого-то внешнеполитического успеха, но, как подтвердили переговоры Шеварднадзе и Шульца в Нью-Йорке, в позициях сторон буквально по всем вопросам – безопасности, региональным, двусторонним – было очень мало совпадений, не за что было ухватиться. В статьях в советской печати, даже у таких авторов как Георгий Арбатов и Александр Бовин, звучала мысль, что «с этой администрацией вряд ли что-то получится».

Рейган был для нас загадкой. Все помнили его высказывания об "империи зла", и хотя Шульц, Миттеран и другие собеседники говорили о его способности к компромиссам, верилось в это с трудом.

За несколько дней до нашего отлета из Нью-Йорка в Вашингтон на восточное побережье США обрушился ураган Глория, хвост которого мы застали. Шульц даже предлагал не лететь в Вашингтон самолетом, а вместе поехать специальным поездом. Все-таки решили лететь.

В воздухе самолет трясло, но Шеварднадзе пригласил в свой салон несколько человек, и обсуждение предстоящей встречи продолжалось практически до конца полета. Перед посадкой стало ясно, что погода в Вашингтоне ужасная. Наверное, все мы тогда вспомнили о предложении Шульца. Буквально над посадочной полосой сильный порыв бокового ветра накренил самолет влево. Сели тем не менее благополучно, но кто-то из встречавших самолет на авиабазе Эндрюз американцев сказал, что они были «несколько обеспокоены» - somewhat worried.

Проливной дождь и сильный ветер продолжались почти всю ночь, но наутро, как в каком-нибудь романе, небо прояснилось, и когда мы ехали на встречу в Белый дом, солнце сияло вовсю. Думаю, многие увидели в этом хорошее предзнаменование.
**
На фотографии, сделанной во время первой встречи Шеварднадзе с Рейганом в Белом Доме, с нашей стороны — дипломаты разных поколений (Г.М. Корниенко, А.Ф. Добрынин, А.С. Чернышев, О.М. Соколов, С.П. Тарасенко), с американской — вице-президент Буш, госсекретарь Шульц, руководитель аппарата Д. Риган, посол в СССР А. Хартман, будущий посол Дж. Мэтлок, помощник по национальной безопасности Р. Макфарлейн. Многих из них уже нет на свете, но те, кто жив, думаю, эту беседу не забыли.

Риторика Рейгана была в этот день не такой конфронтационной, как в некоторых его речах, но ничего особенно обнадеживающего я в его словах не услышал. Казалось, американские позиции застыли в бетоне. Но на таких встречах важна и атмосфера. Мне показалось, что Рейган это понимал. Он явно стремился расположить к себе собеседника, послать Горбачеву позитивный сигнал. Какое впечатление это произвело на Шеварднадзе, я не могу сказать, тогда еще он не приглашал меня на «разбор полетов».

В какой-то мере Рейган так и остался загадкой, во всяком случае для меня. Безусловно, обаятельный, непосредственный, он владел каким-то секретом проникновения в души американцев, и его не случайно называли мастером общения. В его искренности и в том, что в политике он человек слова, мы убедились, когда он не дал части американского истеблишмента торпедировать договор о ракетах средней дальности, основанный на его собственном предложении. И все же у меня всегда было ощущение, что внутри у него было какое-то наглухо закрытое пространство, куда он не пускал никого кроме, наверное, Нэнси.

Предваряя часто задаваемый вопрос: никаких признаков болезни Альцгеймера, от которой он умер много лет спустя, я у него тогда не замечал. Кстати, в июне 2004 года я был вместе с Горбачевым на его похоронах. Америка прощалась с одним из самых популярных своих лидеров.


Нью-Йорк – Вашингтон. Рейган.

После встречи Шеварднадзе с госсекретарем Шульцем в Хельсинки я не сомневался, что до конца 1985 года советско-американский саммит состоится, хотя «мы» и «они» по-разному смотрели на его содержание: американцы предлагали встречу-знакомство, без заранее обозначенных целей и подготовленных документов, советская сторона считала, что «саммит должен быть хорошо подготовлен».

Шла работа по дипломатическим каналам, в октябре в Москву приезжал Шульц, но я в этом не участвовал, потому что руководство отдела переводов в сентябре отправило меня на три месяца «подальше» - в Нью-Йорк переводчиком нашей делегации на сессию генассамблеи ООН. Видимо, у моего начальства были свои виды на то, кто должен быть переводчиком на саммите (впервые на переговорах делегаций на высшем уровне был предусмотрен синхронный перевод) и, как я потом узнал, вокруг этого в отделе возникла даже некоторая борьба. Я такие «бои местного значения» не люблю и до сих пор рад, что в них не участвовал – у меня было «полное алиби».

Впервые я летел на сессию в самолете министра, и там познакомился с его помощниками – Теймуразом Степановым (Мамаладзе) и Сергеем Тарасенко. Насколько я помню, только у них официально была эта должность, им он доверял полностью, во всяком случае больше, чем кому-либо. Другие сотрудники, вплоть до заместителей министра, быстро это поняли и относились к этому по-разному.

Оба они, безусловно, отличались от подавляющего большинства мидовцев. Теймураз – единственный, кого Шеварднадзе «привез» из Тбилиси. Министру было важно иметь рядом с собой человека без мидовской биографии, с которым он мог бы доверительно советоваться. По профессии Теймураз был журналистом, до переезда в Москву заведовал агентством Грузинформ, писал речи Шеварднадзе, сблизился с ним по-человечески. Несколько неожиданно для грузина, в общении он был сдержан и даже мрачноват, но за этим поверхностным слоем скрывался яркий характер умного, неравнодушного человека. Все политические и дипломатические перипетии он пропускал через себя. Потом, прочитав его частично опубликованный дневник, я узнал об этом гораздо больше.

А Сергей Тарасенко был кадровый мидовец, но совершенно не типичный. Не знаю, кто посоветовал министру его кандидатуру, знаю, что были и другие. Думаю, выбор пал на него после серьезного и откровенного разговора. Проработав много лет в МИДе, он ко многому относился критически. Много знал, особенно в американских и ближневосточных делах. Свое мнение высказывал ясно, без выкрутасов. Был доброжелателен, что вообще у нас большая редкость, и полностью лишен той ложной многозначительности и «загадочности», которую любят напускать на себя многие дипломаты.

Потом, особенно когда я перешел из отдела переводов в управление США и Канады, я иногда спорил и с Теймуразом, и с Сергеем, но это бывало редко, и общение с ними я до сих пор считаю одним из самых светлых впечатлений моих мидовских лет.
**
Я впервые ехал на сессию Генассамблеи ООН в качестве «ответственного за текст». Первоначальный вариант речи министра иностранных дел переводился в Москве в отделе переводов МИД, редактировали его наши «матери» – Евгения Алексеевна Алексеева и Татьяна Александровна Овчинникова. По пути в Нью-Йорк и почти вплоть до момента выступления министра в текст вносились изменения и дополнения.

В прежние годы за окончательную доводку перевода отвечал Виктор Михайлович Суходрев, но сейчас он был занят «структурными» делами: сектор Канады, который он возглавлял, перевели из второго Европейского отдела в управление США и Канады, и он стал заместителем начальника этого управления.

Для нас работа над переводом выступления министра на генассамблее была самым трудным и самым ответственным заданием, хотя наше представительство при ООН выпускало текст с пометкой «неофициальный перевод» – официальным считался ООНовский перевод в стенографическом отчете о заседании, который распространялся позже. Но пресса и делегации пользовались, как правило, именно «нашим» текстом, потому что он выходил раньше..

Выступление Шеварднадзе оказалось не самым простым для перевода. Стилистически речь была, на мой вкус, несколько слишком красочной (чувствовалась рука Теймураза), и один забавный эпизод работы над переводом я описал отдельно (https://www.facebook.com/pavel.palazhchenko/posts/1678393655613903). Но, конечно, это было не главное. Речь была первой, осторожной попыткой поиска новых путей во внешней политике. По конкретным вопросам она в основном фиксировала известные советские позиции, но тональность была уже другая, не было прежней «твердокаменности», назидательности.

Хотелось все это передать на более или менее идиоматичном английском языке, но приходилось держаться в довольно узком коридоре возможностей – в делегации традиционно настаивали на переводе «как можно ближе к тексту», без вольностей, что вполне можно понять. Виктор Михайлович Суходрев был большим мастером в нахождении этого баланса, а на этот раз этим порой мучительным делом выпало заниматься мне и моему старшему товарищу Шуре Журавлеву.

В текст постоянно вносились поправки и изменения, последние – около десяти часов вечера накануне выступления. Все это надо было внести в перевод, считать заново весь текст, проверив его на «блохи» – ошибки, причем иногда «с точностью наоборот», которые могут вкрасться даже в хороший перевод. Этого наш брат опасается больше всего.

В общем, в гостиницу на 63-й улице мы с Шурой вернулись ближе к пяти утра. Ночная дежурная встретила нас несколько удивленным взглядом.
**
Выступление Шеварднадзе прошло хорошо. Он уже вполне освоился с материалом и держался уверенно. А мой бывший начальник – руководитель службы устного перевода секретариата ООН Юрий Сергеевич Хлебников – к которому я зашел по старой памяти на 17 этаж, похвалил перевод:

- Должен вам сказать, что читается текст неплохо.

А Шеварднадзе предстояла следующая, серьезная проба сил – первая встреча в Белом доме с Рональдом Рейганом.
**
К этой встрече министр готовился очень тщательно, делая выписки из подготовленных для него тезисов, иногда просиживая за полночь в поисках собственных формулировок. Ситуация вроде бы не давала больших оснований для оптимизма. От Горбачева ждали какого-то внешнеполитического успеха, но, как подтвердили переговоры Шеварднадзе и Шульца в Нью-Йорке, в позициях сторон буквально по всем вопросам – безопасности, региональным, двусторонним – было очень мало совпадений, не за что было ухватиться. В статьях в советской печати, даже у таких авторов как Георгий Арбатов и Александр Бовин, звучала мысль, что «с этой администрацией вряд ли что-то получится».

Рейган был для нас загадкой. Все помнили его высказывания об "империи зла", и хотя Шульц, Миттеран и другие собеседники говорили о его способности к компромиссам, верилось в это с трудом.

За несколько дней до нашего отлета из Нью-Йорка в Вашингтон на восточное побережье США обрушился ураган Глория, хвост которого мы застали. Шульц даже предлагал не лететь в Вашингтон самолетом, а вместе поехать специальным поездом. Все-таки решили лететь.

В воздухе самолет трясло, но Шеварднадзе пригласил в свой салон несколько человек, и обсуждение предстоящей встречи продолжалось практически до конца полета. Перед посадкой стало ясно, что погода в Вашингтоне ужасная. Наверное, все мы тогда вспомнили о предложении Шульца. Буквально над посадочной полосой сильный порыв бокового ветра накренил самолет влево. Сели тем не менее благополучно, но кто-то из встречавших самолет на авиабазе Эндрюз американцев сказал, что они были «несколько обеспокоены» - somewhat worried.

Проливной дождь и сильный ветер продолжались почти всю ночь, но наутро, как в каком-нибудь романе, небо прояснилось, и когда мы ехали на встречу в Белый дом, солнце сияло вовсю. Думаю, многие увидели в этом хорошее предзнаменование.
**
На фотографии, сделанной во время первой встречи Шеварднадзе с Рейганом в Белом Доме, с нашей стороны — дипломаты разных поколений (Г.М. Корниенко, А.Ф. Добрынин, А.С. Чернышев, О.М. Соколов, С.П. Тарасенко), с американской — вице-президент Буш, госсекретарь Шульц, руководитель аппарата Д. Риган, посол в СССР А. Хартман, будущий посол Дж. Мэтлок, помощник по национальной безопасности Р. Макфарлейн. Многих из них уже нет на свете, но те, кто жив, думаю, эту беседу не забыли.

Риторика Рейгана была в этот день не такой конфронтационной, как в некоторых его речах, но ничего особенно обнадеживающего я в его словах не услышал. Казалось, американские позиции застыли в бетоне. Но на таких встречах важна и атмосфера. Мне показалось, что Рейган это понимал. Он явно стремился расположить к себе собеседника, послать Горбачеву позитивный сигнал. Какое впечатление это произвело на Шеварднадзе, я не могу сказать, тогда еще он не приглашал меня на «разбор полетов».

В какой-то мере Рейган так и остался загадкой, во всяком случае для меня. Безусловно, обаятельный, непосредственный, он владел каким-то секретом проникновения в души американцев, и его не случайно называли мастером общения. В его искренности и в том, что в политике он человек слова, мы убедились, когда он не дал части американского истеблишмента торпедировать договор о ракетах средней дальности, основанный на его собственном предложении. И все же у меня всегда было ощущение, что внутри у него было какое-то наглухо закрытое пространство, куда он не пускал никого кроме, наверное, Нэнси.

Предваряя часто задаваемый вопрос: никаких признаков болезни Альцгеймера, от которой он умер много лет спустя, я у него тогда не замечал. Кстати, в июне 2004 года я был вместе с Горбачевым на его похоронах. Америка прощалась с одним из самых популярных своих лидеров.

Нью-Йорк – Вашингтон. Рейган.

После встречи Шеварднадзе с госсекретарем Шульцем в Хельсинки я не сомневался, что до конца 1985 года советско-американский саммит состоится, хотя «мы» и «они» по-разному смотрели на его содержание: американцы предлагали встречу-знакомство, без заранее обозначенных целей и подготовленных документов, советская сторона считала, что «саммит должен быть хорошо подготовлен».

Шла работа по дипломатическим каналам, в октябре в Москву приезжал Шульц, но я в этом не участвовал, потому что руководство отдела переводов в сентябре отправило меня на три месяца «подальше» - в Нью-Йорк переводчиком нашей делегации на сессию генассамблеи ООН. Видимо, у моего начальства были свои виды на то, кто должен быть переводчиком на саммите (впервые на переговорах делегаций на высшем уровне был предусмотрен синхронный перевод) и, как я потом узнал, вокруг этого в отделе возникла даже некоторая борьба. Я такие «бои местного значения» не люблю и до сих пор рад, что в них не участвовал – у меня было «полное алиби».

Впервые я летел на сессию в самолете министра, и там познакомился с его помощниками – Теймуразом Степановым (Мамаладзе) и Сергеем Тарасенко. Насколько я помню, только у них официально была эта должность, им он доверял полностью, во всяком случае больше, чем кому-либо. Другие сотрудники, вплоть до заместителей министра, быстро это поняли и относились к этому по-разному.

Оба они, безусловно, отличались от подавляющего большинства мидовцев. Теймураз – единственный, кого Шеварднадзе «привез» из Тбилиси. Министру было важно иметь рядом с собой человека без мидовской биографии, с которым он мог бы доверительно советоваться. По профессии Теймураз был журналистом, до переезда в Москву заведовал агентством Грузинформ, писал речи Шеварднадзе, сблизился с ним по-человечески. Несколько неожиданно для грузина, в общении он был сдержан и даже мрачноват, но за этим поверхностным слоем скрывался яркий характер умного, неравнодушного человека. Все политические и дипломатические перипетии он пропускал через себя. Потом, прочитав его частично опубликованный дневник, я узнал об этом гораздо больше.

А Сергей Тарасенко был кадровый мидовец, но совершенно не типичный. Не знаю, кто посоветовал министру его кандидатуру, знаю, что были и другие. Думаю, выбор пал на него после серьезного и откровенного разговора. Проработав много лет в МИДе, он ко многому относился критически. Много знал, особенно в американских и ближневосточных делах. Свое мнение высказывал ясно, без выкрутасов. Был доброжелателен, что вообще у нас большая редкость, и полностью лишен той ложной многозначительности и «загадочности», которую любят напускать на себя многие дипломаты.

Потом, особенно когда я перешел из отдела переводов в управление США и Канады, я иногда спорил и с Теймуразом, и с Сергеем, но это бывало редко, и общение с ними я до сих пор считаю одним из самых светлых впечатлений моих мидовских лет.
**
Я впервые ехал на сессию Генассамблеи ООН в качестве «ответственного за текст». Первоначальный вариант речи министра иностранных дел переводился в Москве в отделе переводов МИД, редактировали его наши «матери» – Евгения Алексеевна Алексеева и Татьяна Александровна Овчинникова. По пути в Нью-Йорк и почти вплоть до момента выступления министра в текст вносились изменения и дополнения.

В прежние годы за окончательную доводку перевода отвечал Виктор Михайлович Суходрев, но сейчас он был занят «структурными» делами: сектор Канады, который он возглавлял, перевели из второго Европейского отдела в управление США и Канады, и он стал заместителем начальника этого управления.

Для нас работа над переводом выступления министра на генассамблее была самым трудным и самым ответственным заданием, хотя наше представительство при ООН выпускало текст с пометкой «неофициальный перевод» – официальным считался ООНовский перевод в стенографическом отчете о заседании, который распространялся позже. Но пресса и делегации пользовались, как правило, именно «нашим» текстом, потому что он выходил раньше..

Выступление Шеварднадзе оказалось не самым простым для перевода. Стилистически речь была, на мой вкус, несколько слишком красочной (чувствовалась рука Теймураза), и один забавный эпизод работы над переводом я описал отдельно (https://www.facebook.com/pavel.palazhchenko/posts/1678393655613903). Но, конечно, это было не главное. Речь была первой, осторожной попыткой поиска новых путей во внешней политике. По конкретным вопросам она в основном фиксировала известные советские позиции, но тональность была уже другая, не было прежней «твердокаменности», назидательности.

Хотелось все это передать на более или менее идиоматичном английском языке, но приходилось держаться в довольно узком коридоре возможностей – в делегации традиционно настаивали на переводе «как можно ближе к тексту», без вольностей, что вполне можно понять. Виктор Михайлович Суходрев был большим мастером в нахождении этого баланса, а на этот раз этим порой мучительным делом выпало заниматься мне и моему старшему товарищу Шуре Журавлеву.

В текст постоянно вносились поправки и изменения, последние – около десяти часов вечера накануне выступления. Все это надо было внести в перевод, считать заново весь текст, проверив его на «блохи» – ошибки, причем иногда «с точностью наоборот», которые могут вкрасться даже в хороший перевод. Этого наш брат опасается больше всего.

В общем, в гостиницу на 63-й улице мы с Шурой вернулись ближе к пяти утра. Ночная дежурная встретила нас несколько удивленным взглядом.
**
Выступление Шеварднадзе прошло хорошо. Он уже вполне освоился с материалом и держался уверенно. А мой бывший начальник – руководитель службы устного перевода секретариата ООН Юрий Сергеевич Хлебников – к которому я зашел по старой памяти на 17 этаж, похвалил перевод:

- Должен вам сказать, что читается текст неплохо.

А Шеварднадзе предстояла следующая, серьезная проба сил – первая встреча в Белом доме с Рональдом Рейганом.
**
К этой встрече министр готовился очень тщательно, делая выписки из подготовленных для него тезисов, иногда просиживая за полночь в поисках собственных формулировок. Ситуация вроде бы не давала больших оснований для оптимизма. От Горбачева ждали какого-то внешнеполитического успеха, но, как подтвердили переговоры Шеварднадзе и Шульца в Нью-Йорке, в позициях сторон буквально по всем вопросам – безопасности, региональным, двусторонним – было очень мало совпадений, не за что было ухватиться. В статьях в советской печати, даже у таких авторов как Георгий Арбатов и Александр Бовин, звучала мысль, что «с этой администрацией вряд ли что-то получится».

Рейган был для нас загадкой. Все помнили его высказывания об "империи зла", и хотя Шульц, Миттеран и другие собеседники говорили о его способности к компромиссам, верилось в это с трудом.

За несколько дней до нашего отлета из Нью-Йорка в Вашингтон на восточное побережье США обрушился ураган Глория, хвост которого мы застали. Шульц даже предлагал не лететь в Вашингтон самолетом, а вместе поехать специальным поездом. Все-таки решили лететь.

В воздухе самолет трясло, но Шеварднадзе пригласил в свой салон несколько человек, и обсуждение предстоящей встречи продолжалось практически до конца полета. Перед посадкой стало ясно, что погода в Вашингтоне ужасная. Наверное, все мы тогда вспомнили о предложении Шульца. Буквально над посадочной полосой сильный порыв бокового ветра накренил самолет влево. Сели тем не менее благополучно, но кто-то из встречавших самолет на авиабазе Эндрюз американцев сказал, что они были «несколько обеспокоены» - somewhat worried.

Проливной дождь и сильный ветер продолжались почти всю ночь, но наутро, как в каком-нибудь романе, небо прояснилось, и когда мы ехали на встречу в Белый дом, солнце сияло вовсю. Думаю, многие увидели в этом хорошее предзнаменование.
**
На фотографии, сделанной во время первой встречи Шеварднадзе с Рейганом в Белом Доме, с нашей стороны — дипломаты разных поколений (Г.М. Корниенко, А.Ф. Добрынин, А.С. Чернышев, О.М. Соколов, С.П. Тарасенко), с американской — вице-президент Буш, госсекретарь Шульц, руководитель аппарата Д. Риган, посол в СССР А. Хартман, будущий посол Дж. Мэтлок, помощник по национальной безопасности Р. Макфарлейн. Многих из них уже нет на свете, но те, кто жив, думаю, эту беседу не забыли.

Риторика Рейгана была в этот день не такой конфронтационной, как в некоторых его речах, но ничего особенно обнадеживающего я в его словах не услышал. Казалось, американские позиции застыли в бетоне. Но на таких встречах важна и атмосфера. Мне показалось, что Рейган это понимал. Он явно стремился расположить к себе собеседника, послать Горбачеву позитивный сигнал. Какое впечатление это произвело на Шеварднадзе, я не могу сказать, тогда еще он не приглашал меня на «разбор полетов».

В какой-то мере Рейган так и остался загадкой, во всяком случае для меня. Безусловно, обаятельный, непосредственный, он владел каким-то секретом проникновения в души американцев, и его не случайно называли мастером общения. В его искренности и в том, что в политике он человек слова, мы убедились, когда он не дал части американского истеблишмента торпедировать договор о ракетах средней дальности, основанный на его собственном предложении. И все же у меня всегда было ощущение, что внутри у него было какое-то наглухо закрытое пространство, куда он не пускал никого кроме, наверное, Нэнси.

Предваряя часто задаваемый вопрос: никаких признаков болезни Альцгеймера, от которой он умер много лет спустя, я у него тогда не замечал. Кстати, в июне 2004 года я был вместе с Горбачевым на его похоронах. Америка прощалась с одним из самых популярных своих лидеров.

https://www.facebook.com/pavel.palazhchenko/posts/2859590477494209



=======================

Встреча госсекретаря Дж. Шульца с министром иностранных дел CCCP Э. Шеварднадзе накануне советско-американских переговоров на высшем уровне. 1985 год.

https://youtu.be/EV0lfn93244



======================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

==========================



Tags: ! - Советско-американские отношения, 1985, Палажченко, Рейган, Шеварнадзе
Subscribe

Posts from This Journal “Рейган” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments