ed_glezin (ed_glezin) wrote,
ed_glezin
ed_glezin

Categories:

Наталья Негода: "Девушка нашей мечты".

Интервью Натальи Негоды для журнала "Огонек" №9, февраль 1990 года.

Когда мы пытаемся постичь глубину разума давно сгоревшей цивилизации, мы ищем в ветхих летописях, бороздках наскальных рисунков, устных преданиях имена звезд, которые были известны давно почившему народу, которые он смог рассмотреть, отрываясь от тяжкой земной работы, чей путь он смог понять, кому он истово молился.

Продвижение людей вперед — это освоение звездного неба. По звездам находят путь не только в пучине морской и в дремучих дебрях, по звездам находят пути к обществу, народу, к одной-единственной душе человеческой.

«Маленькая Вера» — это уже не фильм, это товарный знак нынешней оттепели, мы можем по этому поводу кривить губы, но объявленная ценность обеспечивается твердой валютой всенародного банка зрителей, которые пятьдесят миллионов раз сказали: «да!» — и в этом качестве «Маленькая Вера» отправилась греметь в зарубежье, собирать призы, аплодисменты и твердую валюту, и опять же, бог его знает, что зарабатывает все эти дары заморские — экранное действо сомнительных достоинств или долгожданное пробуждение нашей спящей красавицы, разбившее вдребезги хрустальный гроб и для всех окрестных народов. Маленькую Веру играла Наталья Негода.

Наталья Негода стала «грачи прилетели!» нашего привала на ратном пути, когда раздалась команда «вольно!» и все ломанулись кто куда: кто покурить травки в тенек; кто набился в душные каморки видеотек сопереживать стонам боли и млеть от стонов страсти; кто облепил киоски, расцвеченные разнообразно раздетым иконостасом; кто отправился в кино, где с экрана доказывается принадлежность искусства народу широкой трансляцией самых народных слов и выражений и Наталья Негода ерзает по своему малозапоминающемуся партнеру, совершая первый в истории советского киноискусства половой прилюдный акт, в котором столько эротики, сколько эротики и страсти в самолете, опыляющем ядохимикатами поле; кто-то купил билеты в театр, чтобы полюбоваться, как путеводными звездами перестройки засверкали с подмостков голые задницы,— нас вжимает в кресла на крутом повороте нашего искусства к коммерции, и случайным знаменем этого поворота оказалась Наталья Негода — звезда нашей революционной эпохи. Ну что ж, будем искать себя по звездам.

======================

— Здравствуйте.

— Только никаких вопросов про личную жизнь! И я ненавижу вопросы зрителей: как отнеслись ваши родные и муж (если есть), когда увидели вас в этой сцене? Я уже думала брать на встречи какого-нибудь товарища, чтобы он, раздавленный стыдом, шатаясь, выходил к микрофону и шептал в него трясущимися губами: «Да, товарищи, это я, вот этой самой муж... это она все без меня, там, на экране... Да, я бью ее теперь смертным боем каждую свободную минуту!» Ой, да никто не спросит: тяжело ли было смеяться и плакать, только одно: как же, как же это вы смогли? И как же это — снять с себя первую половину-то одежды? И что ж вы испытывали в этот самый момент? Вы ведь что-то ведь испытывали?! Я очень хорошо представляю людей, которые задают мне вопросы о «Плейбое», о технике полового акта в кино.

— А вам не жалко этих людей? Для нашей целомудренной (естественно или вынужденно) аудитории десятилетия единственным эротическим зрелищем были долгие поцелуи государственных мужей при проводах братских делегаций в аэропорту, и «большой скачок» до этой сцены, естественно, породил шок. Наше искусство пытается экстерном перемахнуть путь, который при нормальном развитии длился полвека, — понятно, что почва у народа ползет из-под ног. Может, стоит народ пожалеть?

— Почему я должна кого-то жалеть? Что, я обязана жалеть каждого, кто не читает Толстого, Достоевского, Чехова, не ходит в музеи? Это же воинствующая толпа! И я не собираюсь двигать ее в сторону света.

— Говорят, жизнь «звезды» — рестораны, премьеры, посольства, салоны и редкий заезд домой, чтобы сменить норковую шубу на соболью? — Врут. Сплю долго, как слон. Часов до двенадцати. Зимой почти круглые сутки. Хожу на рынок, орехов купить, ой, люблю. Если захожу в «Продукты» — начинает трясти от очередей. Дома кружу по комнате: открою книжку, загляну в ванную — нет стиральной машины и негде купить — ох, приготовлю поесть. Любимого блюда нет. Какое может быть в Союзе любимое блюдо? Включу телевизор, Съезд не смотрю. Я на месяц в Париж уезжала: телевизор на Съезде выключила, приехала — щелк! — и на том же самом месте, на том же самом слове...

— А что в Париже? — Это сбылась маленькая мечта — чтобы просто выбраться. Побродили по улицам с любимым человеком, посидели в кафешках, сходили отметиться в Лувр. У Джоконды — неописуемая куча народа. Дело там у меня, буду сниматься. Поэтическое такое кино. Три героя, из них одна девушка, которая немного говорит по-французски, Льота. Я сценарий прочитала и засмеялась: «И что, я ни разу не разденусь?» Мне сказали: «Ну, если только сама захочешь». Теперь наняла себе педагога по-французскому. Плохо учусь, пытаюсь за свои же деньги ее еще и обмануть. Со школы учебу ненавижу, как вошла в нее, так и вышла — белым листком, только чуть помятым. Все время пыталась уйти в балерины. Была маленькая, страшная и толстая — щеки, как у барсука. Сказки читала до очень позднего возраста, плакала. Люблю поплакать. Студенткой Б. Васильева прочла —«Завтра была война»,— всю ночь прорыдала, пришла на учебу — режиссер Ю. Кара немедленно ко мне: «Хочешь сниматься в фильме «Завтра была война»?» «Да!!!»

— Легко все получается?

— Это такая дурацкая манера... О чем любой художник наш рассказывает в первую очередь? О том, как ему жутко было трудно! А кому это интересно? Ну, вот кому это надо, что у меня была проблема с ростом: маленькая, никто не видит, что на экзамен в школу-студию МХАТа таскала в сумочке туфли с десятисантиметровым каблуком и переобувалась в скверике, и как на «танцах», конечно же, свернула каблук к всеобщей радости и уковыляла, извинившись, и как не поступила первый раз... Как никто не хотел брать в театр, и мы ходили всем скопом показываться, и везде: нет, нет, нет, а когда меня взяли в ТЮЗ, мне казалось, что это грандиозный случай, а прошел год, и я поняла: боже мой, меня засасывает болото, мой талант гниет, моя молодость погибает.

— И как же вы обитали в театре?

— Молча. Кругом левые, правые, кривые, прямые, думай, что говорить, кому, как и где, и немедленно примыкай, а я от этого устаю. Не было ни врагов, ни друзей. Ни ролей. Зато все массовки — зайчики, попугайчики, клены и березки — мои. Пичул мне сказал: «Ну, и что тебе в этом? У тебя впереди открытый проспект, поездки». Я так села, подумала, тут еще предложения были от рекламных компаний на поездки в Италию, Испанию, на съемки в «Плейбое» надо было ехать — театр бы меня не отпустил. Я пока молодая — хочу попрыгать. Я с радостью из театра ушла. С радостью.

— А что для вас было самым трудным на съемках «Маленькой Веры»?

— Найти общий язык с партнером Андреем Соколовым. Любовь же с ним должна быть. А у нас как-то не сложилось. Как перерыв, мы с ним постоянно: гав, гав, гав; только съемки: ути, тюти — пошли любить друг друга.

— Эротика, секс — это то, на чем пресса сейчас добывает подписчиков, писатель — славу, кооператор — покупателя, художник — поклонников. Уцепившись за признание безымянной дурочки в телепередаче, что секса в Союзе нет, все с такой невероятной энергией бросились доказывать обратное, что создается впечатление: кроме секса, ничего другого у нас уже не осталось. Наше кино оказалось в положении человека, который послушно бегал на четвереньках, когда за ним ходили с плеткой, а когда ему разрешили встать — просто плюхнулся в лужу, никто и не помышляет об эротике как о гимне красоте человеческих тел, приобщении людей к высокой культуре чувств, смутных, непростых проявлений человеческих душ — все подается похабно, глазами детсадовца в подворотне. Творцы считают нас за стадо или сами не могут подняться выше?

— Надо быть очень сильным человеком, чтобы снять по-настоящему. Чтобы эта сцена не перешла в сопли. Надо чувствовать в себе нравственную силу. То, что снимают сейчас, имеет оттенок легкого насилия, извращения. Понимаете, художник имеет либо рамки режима, либо рамки внутреннего нравственного закона. Когда режим пал, выяснилось, что одновременно это не существует — многие художники обнаружили нравственную дистрофию.

— Вам бывает стыдно за прошлое: вспомнишь какой-нибудь момент — и прямо как кипятком ошпарит?..

— Нет. Я училась у маминых подруг такие ситуации воспринимать отстраненно, вылезая, что ли, из них... Мамины подруги были почему-то все одинокие... Одна очень смешно рассказывала: у нее был поклонник. Ну такой, приходил, но не оставался. Жениться не мог, семья была. И раз он получил на работе заказ, приходит к ней с «дипломатом» и с порога: «Ну, сегодня гуляем!». Бац «дипломат» на стол, осторожно открыл, приподнял невысоко крышку, оглянулся: «Давай нож!» — Хоп, отрезал в «дипломате» половину колбасы и на стол, «Давай ложку!» — пошуровал там и шмякнул в тарелку икры, поискал еще, «дипломата» так же не открывая, и на стол бутылку шампанского! Все! «Дипломат» закрыл и аккуратно поставил к выходу, стараясь не греметь содержимым, это домой. Она так села и подумала: «Боже, кого я люблю...»

— Вы не жалеете, что снялись для «Плейбоя»? Ни капельки?

— Честно говоря, я не думала, что будет такой резонанс. Думала, слухи не дойдут до Союза. Но «Плейбой», у которого дела идут под гору, сделал мне такую рекламу, что, когда я приехала в Нью-Йорк, поняла, что придется выставлять кулаки вперед для защиты. В Америке я давала по семь-восемь интервью в день. Переводчица уже отвечала сама, на меня не оглядываясь.

Вообще я не люблю рассказывать про то, как стала первой советской моделью «Плейбоя». Я очень плохо чувствую себя здесь при этой теме — во всем мне чудится подвох... Но я не жалею. Меня невыносимо раздражает вопрос: почему вы это сделали? Да какая женщина ответит честно на этот вопрос? Ну вот сделала! Ну что вот все- таки вами руководило? Это что, вызов коммунистической партии? Господи, да какой вызов! Так ради чего же. ради денег, что ли? Да! И ради денег тоже. Это и карьере моей помогло, и фильму. «Маленькую Веру» купили во Франции за сумму в два раза больше, чем он был куплен в Америке. И это после выхода «Плейбоя».

— Какие были творческие проблемы?

— Проблемы такие: они приглашали Наталью Негоду — русскую женщину, а на меня глянули — а где же русское- то? Где румяные щеки и толстая коса? Думали, чем бы меня обрусить... Сарафан, что ли, надеть? Я сказала, в сарафане я не буду. Другая идея возникла. Женщина-подросток, отразить это переходное состояние. Тут воспротивилась редакторша. Наши водители автобусов этого не поймут, тираж будет падать.

— Как отнеслась американская публика к тому, что «русские пришли» и в «Плейбой»?

— Да они такие же, как и мы. Есть тупые до безобразия: «Наталья, вот вы вкусили свободы, теперь вы понимаете, что должны уехать?» Наши эмигранты почти визжали от восторга: «Как мы им показали?!»

— Уважаемая Наталья Игоревна, когда вы остаетесь совсем одна, когда нечего делать и нет необходимости играть в хозяйку, покупательницу, актрису, дающую интервью, вы чего-нибудь боитесь?

— Я боюсь, что все, что со мной произошло, случайно. Сошлись звезды на небе. А завтра этого уже не будет. И жди следующих звезд. Мне было бы очень страшно не выезжать больше никогда за границу. Боюсь, что не будет предложений. Я хочу много зарабатывать денег, тратить их на себя и тех, кого люблю. Я боюсь, что наша жизнь развернется в обратную сторону. Боюсь, что мы идем по чужим следам и повторяем этапы чужого пути: послевьетнамский синдром, сексуальная революция, студенческие волнения ожидают и нас. Я боюсь потерять близких и любимых. Я очень боюсь остаться одна.

=========================

Три десятилетия назад Париж смотрел «Летят журавли», на вынырнувшую из кровавого, долгого водоворота, из страхов и тьмы времени девушку нашей мечты — Веронику, как на белую первую птицу, что садится на мачту, и значит, скоро берег, и ноги наполняются напряженным зудом от блаженной близости свободного простора земли. Это был как первый, трепетный цветок из-под снега на земле, которую так долго скрывали льды.

Сейчас в Париже стоят очереди на «Маленькую Веру» — безысходную, грубую историю не замечающих своей скотскости людей, которых не жалко в смерти и за которых не радостно в любви. Там приметой многозначности бытия пыхтит на заднем плане тепловоз, а прорывом к новому является половой акт.

Звезды прошлого сияли всегда немножко впереди, а теперь прямо над головой сияет уличный фонарь, в котором тени и грязь, а небо затянуто; не до звезд, мы потерялись. И поэтому с такой неясной звериной тоской мы повторяем убитые имена, воскрешаем загубленных еретиков, ждем и беспощадны в своем ожидании, чтобы найти свою землю, чтобы сдвинуться по направлению к свету, чтобы услышать чистый и честный зов, увидев в прогале меж косматых туч острое, победное сияние высокой звезды — девушки нашей мечты! А все остальное — это уличное освещение, сколько бы миллионов ни прогулялось под его рыжим дождем. Я говорю не про человека, только про образ. А нам нужен краешек чистого неба. И мы не обманемся?

А. ТЕРЕХОВ

О фильме "Маленькая Вера" тут: https://ed-glezin.livejournal.com/581277.html







==========================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

=============================



Tags: ! - Кино Перестройки, "Маленькая Вера", "Огонек", 1990, Негода
Subscribe

Posts from This Journal “! - Кино Перестройки” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments