ed_glezin (ed_glezin) wrote,
ed_glezin
ed_glezin

Categories:

О предчуствии перемен.

3 марта 1985 года, за неделю до смерти Черненко, в газете New York Times была опубликована статья Сергея Шмемана «Появление Горбачёва».

==========

Официальные советские биографии предназначены для специализированного чтения и в некотором смысле похожи по стилю на бесплатные объявления: «Горбачёв, Мих. Серг. (р. 1931), сов. парт. и гос. деятель. Чл. КПСС с 1952. С 1970 1-й секр. Ставропольского крайкома КПСС. Чл. ЦК КПСС с 1971. Секр. ЦК КПСС с 1978. Чл. Политбюро ЦК КПСС с 1980 (канд. с 1979)…»

С опытом приходит понимание смысла этих неестественных строк. КПСС — это Коммунистическая партия Советского Союза, ЦК — её Центральный Комитет. А Михаил Сергеевич Горбачёв — самый молодой из 11 человек, сидящих на вершине советской власти: в Политбюро.

Эти несколько строк заключают в себе карьеру, ставшую предметом самых напряжённых размышлений, когда-либо связанных с будущим Советского государства. Поколение, которое последние три десятилетия вело Советский Союз от разрушительного действия сталинизма и Второй мировой войны к огромному расширению власти и могущества, уходит со сцены.

Теперь готова взять на себя ответственность новая гвардия, поколение в возрасте от 50 до 60 лет, и вопрос в том, окажутся ли они готовыми или способными вдохнуть новую жизнь в систему, которая, кажется, последовала за своими лидерами в слабости и усталости. Горбачёв больше, чем любой другой советский лидер, олицетворяет новое поколение. Пятидесяти четырёх лет от роду, крестьянский сын и профессиональный партийный деятель вышел из тени кремлёвской политики и стал вторым в партийной иерархии и главным претендентом на смену больному Константину Черненко, человеку на 20 лет старше.

Как будто в знак признания его важности группа коренастых мужчин в тёмных пальто и плотных меховых шапках прошла в декабре по ледяному асфальту к ожидающему взлета самолёту Аэрофлота. У подножия переднего трапа они попрощались с Горбачёвым, который поднялся по ступенькам, делая паузу для церемонного махания рукой, необходимого при официальных проводах члена Политбюро. Его жена, Раиса Максимовна, ненавязчиво поднималась по задним ступенькам.

В Лондоне из открывшейся входной двери они выскочили вместе, ликующе маша приветствующим их чиновникам и муравейнику фотографов.

Это была классическая уловка мага: положить кремлёвского «тяжеловеса» в одно отделение коробки, тихо подсунуть привлекательную женщину в другое, взмахнуть палочкой в воздухе и — оп! — выходит новый советский лидер, улыбающийся, обаятельный, общительный, да ещё и в сопровождении элегантной, образованной и культурной жены.


Некоторые в Британии были разочарованы. В Вестминстерском аббатстве и в Чекерсе Горбачёвы охали и ахали. Он пошутил в читальном зале Британского музея, где когда-то работал Карл Маркс, что «если людям не нравится марксизм, они должны винить Британский музей». Она отважилась прелестно запинаться в английских словах и продемонстрировала большой интерес к литературе и философии, которые, как оказалось, она изучала в МГУ. Он любезно сдержал рой фотографов, сказав: «Товарищи, экономьте ваши запасы. Достаточно.» Она очаровала обозревателей сплетен: «Какая шикарная леди миссис Горбачёва!» — излил чувства Питер Тори из лондонской Daily Mirror

Он носил деловые костюмы, делавшие его неотличимым от западных людей, которым он оказывал внимание. На ней в один из дней был тёмный костюм, назавтра — деловой костюм в тонкую полоску с атласной блузой, на третий день — белый шерстяной костюм с туфлями на высоком каблуке из лакированной кожи, а на приёме в советском посольстве — кремовое атласное платье из двух частей, босоножки из золотой парчи на цепочке с ремешками и жемчужные серьги.

Мерилом успеха Горбачёва было то, что он сумел вызвать возбуждение, не отклоняясь ни на шаг от обычных кремлёвских «флажков». Он добросовестно продвигал нынешнюю пропагандистскую кампанию Москвы против космического оборонного проекта президента Рейгана «Звёздные войны» и раздражался при любом упоминании репрессий против прав человека и религии в Москве.

«Я могу привести несколько фактов о правах человека в Соединённом Королевстве», — ответил он одному из членов парламента, который поднял этот вопрос на закрытом заседании. «Например, вы преследуете целые общины, национальности». Подумав, его слушатели пришли к выводу, что он, вероятно, имел в виду Северную Ирландию.


И, как любой сын русской земли, он не мог избежать небольшой классической советской бравады: «Если вы пришлёте нам блоху, мы сможем её подковать», — сказал он смущённому министру торговли Полу Ченнону. Имелась в виду популярная русская сказка, мораль которой заключается в том, что, если вы думаете, что делаете что-то хорошо, мы всегда можем превзойти это.


Этого было вряд ли достаточно, чтобы омрачить радостное сияние визита. «Красная звезда поднимается на востоке», — объявила лондонская «Санди таймс» над профилем Горбачёва. Но наиболее точно подытожила визит премьер-министр Маргарет Тэтчер. «Мне нравится г-н Горбачёв, — сказала она, — мы можем вести дела вместе».

Возвращение г-на Горбачёва в Москву, увы, не зафиксировано. Он поспешно вернулся 21 декабря, через шесть дней с начала своего визита, узнав о смерти министра обороны Дмитрия Устинова. Но учитывая неизменность советского гражданского ритуала, можно с уверенностью предположить, что она выскользнула из-за его спины, в то время как он церемонно помахал в сторону мужчин в тёмной одежде и меховых шапках, собравшихся, чтобы поприветствовать его, а затем ушёл и слился с их средой.

Кто же такой Горбачёв на самом деле? Советский политик, отлитый из той же формы, что и его товарищи в тёмном, за исключением чуть лучшей полировки, энергичности и владения пиар-технологиями? Или приятный человек, осмотревший со своей дамой Лондон, легко подшучивая над высокопоставленными и могущественными и очаровывая англичан?

Кремленологи опасаются ставить метку ещё на одном «либерале» в стиле покойного Юрия Андропова, поэтому споры о подлинном Горбачёве топтались на месте. Но если контуры этого человека всё ещё несколько расплывчаты, то с поразительной ясностью уже выяснилось, что этот коренастый, лысеющий крестьянский сын с юга России, с его приятным стилем и спокойным лицом, совершил один из самых головокружительных подъёмов в летописях современной советской политики.

Он стал известен на Западе менее трёх лет назад, и здесь его знали, вообще говоря, в основном как юношу из Политбюро, «мальчика с фермы» на два десятилетия моложе большинства своих товарищей, компетентного и, по-видимому, умного политика, чья безнадёжно запущенная зона ответственности (сельское хозяйство), вероятно, разбила бы его сердце или его же карьеру. Фактически он руководил отраслью в то время, когда постоянно низкие показатели урожайности зерновых стали государственной тайной. В мае 1983 года молодой секретарь по сельскому хозяйству, находясь под руководством своего последнего и самого влиятельного покровителя Юрия Андропова, совершил поездку по Канаде и был едва замечен остальным миром.

Однако к тому времени, когда Черненко пришёл к власти, Горбачёв был признанным номером 2 в команде советской Коммунистической партии, чрезвычайно могущественным секретарём, ответственным за идеологию, партийные кадры и бо́льшую часть экономики, а также, по-видимому, и за сельское хозяйство. Он стал объединяющим фактором для всё более активной части элиты «белых воротничков», которая убеждена, что платёжеспособность и авторитет Советского Союза находятся под угрозой, если не провести тщательную модернизацию экономики.

Самое главное, что он стал ведущим претендентом на высшую должность в Кремле как человек, который мог бы привести к власти новое поколение в советском руководстве, где в течение 30 лет верх крепко держали старые сталинисты.

Почему такая возможность волнует, а не вызывает тревогу, Западу не всегда понятно. Можно весьма убедительно доказать, что Кремль в руках новой яркой гвардии, которой не мешают воспоминания о Сталине или неуверенность в себе их задетых войной старших товарищей, способен запустить советскую экономику на полные обороты и сделать Советский Союз гораздо более грозным и пугающим противником, чем сейчас. Один западный военный атташе вернулся из недавнего путешествия по советским просторам ошеломлённым и воскликнул: «Боже мой, вы можете себе представить, с чем бы мы столкнулись, если бы они могли сделать всю эту работу?»

На собрании партийных работников в декабре прошлого года Горбачёв изложил свою программу в необычно чётких выражениях:

«Предстоит осуществить глубокие преобразования в экономике и всей системе общественных отношений.
Процессу интенсификации экономики нужно придать подлинно всенародный характер, такое же политическое звучание, какое имела в своё время индустриализация страны.»

Гипербола, конечно, вряд ли является чем-то новым для советской риторики: редким является проект, не причисляемый к великим подвигам истории. Но слова Горбачёва выделялись по другим причинам. Он не просто призывал, как все советские лидеры в наши дни, к большей эффективности и управленческим инновациям. Он призывал к трансформации общественных отношений в советской системе, к подъёму, который, как он указал позже в своей речи, вовлёк бы человека труда в управление производством и государством. «Индустриализация» была ещё одним словом, которое заставляло людей слушать. Он, казалось, призывал к трансформации нации, столь же радикальной, как та, которую Сталин совершил в жестокой индустриализации 1930-х годов.

Подхватив знамя своего покойного наставника Андропова, Горбачёв утверждал, что Советский Союз никогда не достигнет своих глобальных амбиций, если он не сможет накормить и одеть себя самого: «Главное воздействие на мировое развитие социализм оказывал и оказывает через свою хозяйственную политику, через успехи в социально-экономической области».

Смысл был однозначным: «Только интенсивная, высокоразвитая экономика может обеспечить укрепление позиций страны на международной арене, позволит ей достойно вступить в новое тысячелетие как великой и процветающей державе.»

Что-то есть в идее о молодом, образованном и спокойном лидере, который защищает перемены и критикует бюрократию, считающуюся на Западе непреодолимой. Это чувство основано на чём-то гораздо большем, чем просто на принятии желаемого за действительное. Оно опирается на глубоко укоренившуюся убеждённость, что любой, кто достаточно прагматичен, чтобы увидеть общеизвестные недостатки коммунистических систем, не имеет других вариантов, кроме как приблизить свою страну к западному миру. Горбачёв, восхищающийся витражами Вестминстерского аббатства, вызывает образ Советского Союза, отстраняющегося наконец от паранойи и абсурдных заявлений, которые держали его в изоляции от значительной части цивилизованного мира в течение шести десятилетий.

Существует также инстинктивное отождествление с кем-то, кто по годам, стилю и карьере кажется гораздо более знакомым, чем сибирский крестьянин, такой как Черненко, или украинский партийный халтурщик, такой как Леонид Брежнев. Выпускник юридического факультета, успешный политик, противник раздутой бюрократии и неэффективности, сторонник перемен — это элементы, дорогие сердцу Запада, и кажется чрезмерно бесчувственным задаваться вопросом, должен ли Запад на самом деле оставить надежды на что-то большее, чем традиционная «отливка», такая, как грубый, серый чиновник Григорий Романов или стареющий скучный профессионал Виктор Гришин.

Это против природы. Помимо всех других причин очарования Горбачёвым, на Западе, как и в Советском Союзе, ощущается усталость от Кремля, чьи публичные лидеры представляют интерес только как индикаторы стадии собственной дряхлости, от стариков, цепляющихся за клочки бумаги для самых простых высказываний, сводящих руководство к ритуальным и избитым лозунгам.

Как заметил один московский циник, Горбачёву, чтобы произвести впечатление на Запад, нужно было «ходить без посторонней помощи и говорить без бумажки». Это была ситуация, в некоторой степени похожая на приход Андропова к власти в ноябре 1982 года. Не берите в голову, что он 15 лет возглавлял КГБ или был послом в Венгрии, когда советские танки ворвались туда в 1956 году. После долгого, утомительного угасания Брежнева достаточно того, что он был ходячим, выглядел умным и имеющим программу действий, что с ним мы снова могли говорить. Не было ничего удивительного, когда поползли слухи, что он пьёт виски и любит джаз.

Образ, возможно, было несколько преувеличенным. Но даже за несколько месяцев пребывания у власти Андропову удалось вернуть бо́льшую часть авансов. Он привёл в действие масштабные экономические эксперименты, выгнал из бань прогульщиков и вторгся в коррумпированную и окостеневшую бюрократию. Непосредственные результаты были незначительными, но более важным для Горбачёва и будущего было появление обворожительной андроповской легенды, посмертного образа среди простых людей и искушённых интеллектуалов, мифа о человеке, который мог бы превратить свой народ в богатый и могущественный, если бы у него было время.

Горбачёв принял наследство Андропова и стал в народном сознании единственным человеком, который мог бы продолжить то, что не успел Андропов. Во время своей поездки в Канаду в мае 1983 года — в отличие от декабрьского турне по Великобритании — Горбачёв подвергся жёсткой публичной критике со стороны членов парламента и быстро дал понять, что за приветливым лицом скрывается очень вспыльчивый характер и острая чувствительность, когда он ощущает пренебрежение к своей стране. В какой-то момент член парламента потребовал ответа, почему Советский Союз наводнил свои посольства за границей таким количеством шпионов. Горбачёв гневно выстрелил обвинениями в умышленной провокации, следовании практике Вашингтона и т. п.

Если бы Горбачёву было гарантировано внимание на Западе, его перспективы при Черненко никогда не были бы столь бесспорными. Вскоре после возвращения Горбачёва из Лондона на приёме в посольстве в Москве шутили о его успехах. Горстка советских чиновников и журналистов, которые были там — представители урбанизированной интеллигенции, которые естественным образом попадают в лагерь Горбачёва — слушала сообщения с растущим беспокойством.

«Горбачёв — наша единственная надежда, — тихо сказал один из россиян. — Но такая популярность очень опасна. Вы должны понять, как это здесь работает: политик не должен привлекать персональное внимание, если он не на вершине. Вы нагнетаете интерес к Горбачёву, потому что не привыкли к советскому лидеру, который может говорить от себя и действовать нормально. Но его враги могут воспользоваться этим и начать говорить: почему Запад так любит его?»

Эта реакция отразила подсознательную незащищённость советской политики и тот факт, что качества, с помощью которых яркие молодые люди выдвигаются на Западе, — совсем не те качества, которые одерживают верх в жестоких византийских коридорах Кремля. Советская политика, лишённая большинства форм ответственности перед обществом, представляет собой грубую борьбу за власть. Преемственность во многом определяется горсткой людей в Политбюро.

Непостоянство и опасности советской политики лучше всего иллюстрирует список аутсайдеров, «замусоривших» советскую историю: Троцкий, Бухарин, Маленков, Булганин, Кириченко, Козлов, Кириленко. Однако напряжённость вокруг Горбачёва вызвал не только вопрос, предназначен ли он для этого списка или для более короткого, куда включают победителей. Самым большим ожиданием был переход к совершенно новому составу персонажей на советской сцене, к новому поколению людей, гораздо более образованных, чем Брежневы и Черненко прошлого, вероятно, более защищённых, мирских и материалистических, и менее пуританских или идеологически вдохновлённых.

Мы знаем об этих людях пугающе мало. Официальные советские биографии обычно состоят, помимо сухих хронологических списков занимаемых должностей, из набора речей в мучительно скучной прозе коммунизма и отретушированной официальной фотографии — в случае Горбачёва заметное родимое пятно на его лысеющей макушке тщательно удалено.

Кремленология — это в значительной степени изучение «формирующих» влияний, выведенных из немногих известных фактов. Для мужчин горбачёвского возраста главным является то, что они были подростками, когда Красная Армия разграбила Берлин и заложила основы Советского Союза как мировой сверхдержавы.

Их юность была отмечена гордо провозглашёнными «переворотами»: советской атомной бомбой, запуском спутника — событием, которое вывело Америку из состояния послевоенного благодушия; запуском первого человека в космос. Их карьера совпала с ростом советской власти, о котором не мечтали ни цари, ни даже Сталин, с быстрой урбанизацией и появлением нового класса городской интеллигенции, жаждущей благ жизни, невосприимчивой к старым лозунгам и нетерпимой к окостеневшей партийной бюрократии.

Но мир, в котором они выросли, был не только могущественным и напористым, он оставался навязчиво оборонительным и скрытным. Это была система, как и прежде, нетерпимая к любой независимости духа, подавлявшая диссидентов и поддерживавшая самую большую в мире политическую полицию, чтобы выследить любой намёк на неповиновение. Если Москва и Ленинград породили новую городскую интеллигенцию, то остальная часть Советского Союза осталась погрязшей в мрачном провинциализме. И если молодые россияне утратили веру в марксистско-ленинскую идеологию, то при этом они остались в огромном неведении о ценностях и образе жизни Запада.

Збигнев Бжезинский писал в то время, когда Андропов только пришёл к власти: «неправильно делить этих людей на консерваторов или либералов, ястребов и голубей, сталинистов и не сталинистов. Дело в том, что они все жёсткие и жестокие. Разница в том, что одни более умны, более искушены, более опытны, а другие более ограниченны, узколобы и даже глупы. Если вы не ожидаете, что советская система рухнет под властью глупого лидера, то для всех нас, вероятно, будет безопаснее, если наш главный соперник окажется более умным.»

Конечно, ничто в облике Горбачёва не выдаёт радикального отхода. Он коренаст и лысеет, а на публике носит почти такие же тёмные костюмы и приглушённые галстуки, как и его товарищи. По сути, он выглядит тем, чем он является, сыном русских крестьян.

Он родился 2 марта 1931 года в селе Приволь[но]е Ставропольского края, плодородной чернозёмной зоне земледелия к северу от Кавказских гор, славящейся своими овцами и зерном. Это был регион, захваченный немцами, так что пока остаётся без ответа любопытный вопрос, жил ли Горбачёв подростком на оккупированной территории или был эвакуирован на восток.

В его официальной биографии говорится, что он ещё студентом работал на машинно-тракторной станции. Реальное продвижение началось в 1950 году, когда в возрасте 19 лет он поступил на юридический факультет Московского университета, что означало резкий переход из сельской глубинки в самое престижное высшее учебное заведение СССР. Он единственный выпускник Московского университета в Политбюро и единственный член Политбюро с юридическим образованием.

Юридический факультет Московского университета, конечно, вряд ли обеспечивает карьерные перспективы в той же степени, как это делает институт Лиги Плюща. Даже имея учёную степень, Горбачёв начинал свою партийную карьеру снизу, секретарём комсомольской организации в Ставрополе, а спустя 10 лет всё же счёл необходимым поступить на заочный курс по сельскому хозяйству.

С другой стороны, советское право в высшей степени политизировано, и история карьеры Горбачёва в Москве свидетельствует о том, что его настоящей специализацией была политика. Через два года после поступления на юридический факультет Горбачёв вступил в Коммунистическую партию и стал комсоргом факультета, что характеризовало его как перспективного политика.

Это были особенно интересные годы в университете. В 1953 году умер Сталин, и на юридическом факультете, как говорят, были сильны недовольство и ропот, в конечном итоге нашедшие выражение в тайной речи Хрущёва, осуждавшей «культ личности» Сталина. Русские, утверждающие, что знали о Горбачёве в те годы, говорят, что он критиковал Сталина ещё до официальной десталинизации. Вероятность этого, однако, предстаёт спорной, так как, по имеющимся данным, Горбачёв активно работал в комсомоле до 1952 года, когда восхваление Сталина всё ещё было обязательным для каждого комсомольца.

Из Москвы Горбачёв вернулся в Ставрополь и начал классический подъём по партийной линии, постепенно продвигаясь от комсомольского секретаря к первому секретарю краевой партийной организации и став к 39 годам членом Центрального Комитета.

Однако, вероятно, наиболее значимым аспектом 22-летней службы Горбачёва в Ставрополе было покровительство Михаила Суслова, влиятельного идеолога и «серого кардинала» в брежневском Кремле, чья база власти находилась в Ставрополе. Избрание Горбачёва на полноправное членство в Центральном комитете в 1971 году — без обычного кандидатского стажа — было одним из признаков особой милости. Главный рывок произошёл в 1978 году, когда неожиданно умер Фёдор Кулаков, секретарь ЦК по сельскому хозяйству и тоже ставрополец. В 47 лет, в возрасте Ленина на момент Революции, Горбачёв занял пост Кулакова и переехал в центр власти — в Москву.

В последние годы брежневской эпохи Горбачёв руководил программой массовых инвестиций в сельское хозяйство, представленной лично Брежневым как «продовольственная программа». Он выдвинул новые идеи, такие как передача контроля над сельскохозяйственными операциями от министерств в Москве региональным агропромышленным органам. Он также принял меры к переводу сельскохозяйственных работ на «бригадный метод», возлагая на группы рабочих ответственность за определённый участок земли и платя им по результату. Суть обеих этих реформ заключалась в том, чтобы частично восстановить связь крестьян с землёй, которую Сталин так кроваво разорвал в ходе кампании по коллективизации 30-х годов.

Эксперименты Горбачёва привели к незначительным улучшениям в некоторых областях сельского хозяйства, но не настолько, чтобы компенсировать череду неурожаев.

Что хорошо сработало на Горбачёва, так это приход к власти Андропова.

Проницательный, крепкий бывший руководитель КГБ нашёл в Горбачёве идеального помощника для осуществления своих амбициозных усилий по разбору коррупции и застоя, оставшихся в наследство от Брежнева. Воспользовавшись кампаниями, проходившими тогда в партии, Андропов и Горбачёв заменили пятую часть первых секретарей регионального уровня и девять из 23 глав отделов ЦК. Они расправились с коррумпированными чиновниками и отстающими работниками и начали эксперименты по стимулированию развития промышленности и сельского хозяйства. По мере того как здоровье Андропова ухудшалось, роль Горбачёва расширялась, пока, в конце концов, он не стал единственным связующим звеном между умирающим лидером и партийной иерархией.

Нет никаких доказательств, что Андропов видел Горбачёва своим преемником. Но для многих в партии и в «беловоротничковой» интеллигенции Горбачёв был логическим наследником политики Андропова, единственным человеком, который мог обеспечить устойчивость перемен. Никто не знает, что именно произошло в Политбюро, но популярная версия такова: старая гвардия, удерживавшая власть в течение трёх десятилетий, пришла к выводу, что передавать её столь молодому человеку ещё рано, и решила отложить неизбежное за счёт Черненко, старейшего человека, который когда-либо приходил к власти, да ещё и больного.

Но Горбачёв вышел из процесса действующим номером 2 в команде, с большей ответственностью, чем любой предыдущий лидер на этом посту.

Каким бы впечатляющим ни был взлёт Горбачёва, свидетельства его мастерства в политической борьбе неубедительны. Несколько раз за последний год он, казалось, ускользал. Его речь о выдвижении Черненко после смерти Андропова никогда не была упомянута в советской прессе. На одной из церемоний награждения в Кремле он загадочным образом переместился из центра состава Политбюро в сторону. На октябрьском пленуме ЦК его имя не упоминалось, хотя предметом обсуждения была его сфера деятельности, сельское хозяйство.

У россиян также складывается впечатление, что ему не хватает элемента беспощадности. В конце концов, его рост был обусловлен скорее патронажем, чем грубой силой. Суслов и Андропов, возможно, запустили его на орбиту намного выше, чем он мог бы подняться сам, в то время как менее прославленные, но более жёсткие члены Политбюро, такие как Григорий Романов, бывший ленинградский партийный руководитель, добрались до вершины, поднимаясь «на собственных когтях».

То, что у него есть, вероятно, в большей степени, чем у любого из прежних кандидатов на власть в СССР, — это платформа. Он более, чем кто бы то ни было из членов Политбюро, отождествляется с призывом к фундаментальным изменениям в экономическом, организационном и социальном мышлении. У него есть мантия Андропова, память о котором превратилась в легенду о человеке, который сочетал в себе жёсткую дисциплину с «морковкой» экономических реформ. Кажется, он поддерживает светлые и молодые умы в советском руководстве.

Никто в советском руководстве не против экономических перемен. Длинные очереди у дверей магазинов делают любую другую позицию политически несостоятельной. Но советское мышление по этому вопросу разделилось, грубо говоря, на две тенденции. С одной стороны — «сторонники жёсткой линии», такие как Романов и премьер-министр Николай Тихонов, которые видят выход в призывах к большей дисциплине в существующих структурах, к усилению централизованного контроля, к расширению партийного надзора, к безжалостности по отношению к тем, кто не справляется с заданиями. Им противостоят «реформаторы» во главе с Горбачёвым — те, кто выступает за ослабление централизованного контроля, меньшее вмешательство партии, большее самоуправление, более широкое использование рыночных механизмов и финансовых стимулов.

Как бы яростно Горбачёв ни выступал против «инерции, консерватизма мышления, неумения или нежелания менять сложившиеся формы работы и переходить к новым методам», существуют чёткие границы того, что он хотел бы или мог бы сделать.

Одним из показательных эпизодов стал фурор, вспыхнувший после того, как в журнале «Вопросы истории» была опубликована статья Евгения Амбарцумова, одного из ведущих сторонников реформ, призвавшего к расширению частного предпринимательства в советской экономике. Он ссылался на авторитет «новой экономической политики», то есть на кратковременное возрождение частного предпринимательства, которое Ленин разрешил в 1921 году для восстановления после первоначально разрушительного действия большевизма. Главный теоретический журнал Коммунистической партии «Коммунист» вскоре осудил Амбарцумова за «поверхностный подход», а редакторов «Вопросов истории» — за слабый контроль. Через несколько месяцев «Коммунист» сообщил о специальном совещании, на котором редакция журнала «Вопросы истории» признала справедливость критики.

Самое большое препятствие на пути «реформаторов» — институциональное сопротивление партийной бюрократии, которая получает свою власть и привилегии от сохранения существующего положения вещей. Эта элита, как писал перебежчик Аркадий Шевченко в своих недавних мемуарах, «никому не позволит ни трансформировать это общество, ни изменить его внешнюю или внутреннюю политику каким-либо образом, который может затронуть их привилегии».

Именно эта окостеневшая элита подавила попытки Алексея Косыгина провести реформы в 1960-х годах, просто ничего не делая для их осуществления. Андропов также признал её силу, и параллельно с кампанией по укреплению дисциплины и мотивации рабочих он приступил к увольнению партийных секретарей и «закручиванию гаек» по отношению к коррупционерам.

Что делает перспективу внутренних изменений более благоприятной сейчас, так это ощущение кризиса, которое, похоже, распространяется среди советских экономических менеджеров, ощущение того, что что-то должно измениться, и измениться быстро. Добыча нефти упала, объём промышленного производства растёт быстрыми темпами, а сельское хозяйство остаётся в тяжёлом положении. Военные требуют больше денег, чтобы оставаться на уровне растущей военной мощи президента Рейгана, а потребители всё более откровенны в своём разочаровании.

На политическом фронте XXVII съезд партии, который, как говорят, запланирован на ноябрь, должен принять новую программу партии и утвердить новый состав ЦК. По крайней мере 15 процентов нынешнего состава в Центральном комитете предполагаются к замене.

Всё это может дать новому лидеру — Горбачёву или другому члену его поколения — некоторые возможности для действий. Тем не менее, создавая централизованную и перекрывающуюся систему бюрократического контроля, которая всё ещё господствует в советской жизни, Сталин заверил, что изменения могут быть навязаны только сверху — и только лидером, который сможет получить контроль над огромным аппаратом власти. Накопление такой власти может занять годы.

Один из уроков советской истории заключается в том, что любые реальные перемены могут сопровождаться усилением репрессий. Изменения всегда заставляли россиян и их лидеров нервничать, и в такие времена власти неизменно становились более авторитарными, менее терпимыми к дискуссиям или инакомыслию.

Так было при Андропове, и Горбачёв вряд ли будет действовать иначе. Ничто из того, что он сказал или сделал, не предполагает большей степени терпимости к неортодоксальному мышлению, чем у кого-либо из его коллег, и следует помнить, что его двумя основными наставниками были Суслов и Андропов, одни из самых суровых послевоенных советских лидеров.

Иностранные дела — поле советских усилий, которое с меньшей вероятностью изменится при новом поколении. Публичные заявления Горбачёва по вопросам внешней политики не продемонстрировали заметной оригинальности, а его идеологические рассуждения о различиях между коммунистической и демократической системами были скучными и стандартными. Скорее всего, он предпочёл бы разрядку, чтобы взять передышку для осуществления внутренних программ. Но ничто не говорит о том, что он, как и любой другой из его сверстников, отличался бы от своих предшественников в реакции на неуверенность, экспансионизм или чувствительность к потере лица, которые так сильно влияют на советское поведение за границей.

Советский Союз при Горбачёве или при ком-то ему подобном не претерпит радикальных отличий в ближайшем будущем. Тем не менее Горбачёв — человек, которого миссис Тэтчер нашла приятным и возможным для ведения дел. Этот факт, а также молодость и прагматизм, отражённые в его заявлениях, вероятно, делают его настолько хорошим советским политиком, насколько Запад может этого ожидать.

====================

Оригинал статьи:

https://www.nytimes.com/1985/03/03/magazine/the-emergence-of-gorbachev.html?fbclid=IwAR1G4J0qVJkyZlmuVqs7TIWFl7HdnpAy7Edn2wIo-JHKffr-0KAnswtZHUE

========================

Приглашаю всех в группы «ПЕРЕСТРОЙКА - эпоха перемен»

«Фейсбук»:
https://www.facebook.com/groups/152590274823249/

«В контакте»:
http://vk.com/club3433647

=============================











Tags: ! - Статьи о М.С. Горбачеве, 1985, new york times, Михаил Сергеевич Горбачев
Subscribe

Posts from This Journal “! - Статьи о М.С. Горбачеве” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments